«Очень мало охотников, которые решаются брать детей в тайгу»

Короткометражный документальный фильм «Посвящение» Чингиса ФАМИЛИЯ вышел в августе 2026 года в киноальманахе «Многоголосие" — проекте Фестиваля актуального научного кино (ФАНК). Организаторы несколько месяцев проводили для молодых режиссёров творческую лабораторию и в конце выдали денежные гранты на съёмку пяти лучших идей от участников. Фильм Чингис стал одной из них.

Историю, которую режиссёр рассказал в «Посвящении», была ему знакома лично: он показал жизнь своих близких родственников, а в 12 лет и сам прошёл то же испытание, что и Савелий, главный герой фильма.

Как проходили съёмки, почему задания в киновузе могут быть сложными для студента из таёжного посёлка и насколько эвенков волнует преемственность поколений — Чингис рассказал в интервью «Чернозёму».

Я родом с Забайкальского края. Родился в городе Забайкальск, но вырос в селе Тупик — это, получается, районный центр Тунгиро-Олёкминского района. Лет в пять я ещё жил у бабушки в соседнем селе Моклакан. Оно труднодоступное и туда можно добраться только летом на вездеходе и лодке или на УАЗике по зимнику доехать. Потом родители забрали меня обратно. Раньше в Тупике, может, 1200 жителей было. Сейчас, наверное, человек 800 или даже меньше, потому что засчитывают молодёжь. Они там прописаны, но многие уехали в город.

Год у бабушки я хорошо запомнил, потому что вместе с ней как раз впервые начал совсем маленьким ходить в тайгу. Мы летом собирали княженику, такую ягоду. Я мало что ел маленьким. В городе в основном только картошку с солью и, может, какие-то сладости. А вот когда приехал в деревню, начал есть мясо.

Да. В паспорте у меня вообще написано, что я родился в селе Ага-Хангил, хотя это не так. Меня туда в роддом увезли, поэтому так записали, такая моя бурятская родина. У меня папа — бурят, и по его линии у меня есть степная родина, а мама из таёжных мест, вот как раз Тунгиро-Олёкминского района.

Стадо оленей было в Моклакане при колхозе, существовало до 2014 года, а потом, к сожалению, пришло в упадок. Там и до этого зарплат на самом деле не платили, всё держалось на энтузиазме, но итоге развалилось, потому что никого не осталось, кто мог бы следить за оленями, по целому году там находиться и постоянно кочевать по тайге без какой-либо поддержки.

Именно родового стада у нас в семье не было, но ещё до революции, в начале XX века, олени были у моего, если не ошибаюсь, прадеда или прапрадеда. Он был шаманом, его расстреляли, и стадо забрало государство.

Я был очень маленький, но в памяти у меня достаточно солнечно, с ностальгией. Это не были какие-то большие расстояния, которые приходилось преодолевать. С таким я столкнулся гораздо позже, когда подростком меня в тайгу водил уже дядя на охоту — меня и моего друга детства, нам было по 12 лет. Тогда мы пошли на довольно-таки далёкое расстояние на зимовье, сидели возле озера, дожидаясь зверя. Добыли, кстати, с первого раза. Мой дядя добыл сохатого — лося.

Он спросил: «Дорогу помните примерно?», мы такие: «Ну да», и он убежал вперёд. Ему надо было позвать мужиков из деревни, чтобы они успели прийти и унести тушу до того, как встанет солнце и мясо начнёт киснуть. Мы с другом нагрузили с собой, сколько могли унести, и пошли по лесу вдвоём. Было жутко на самом деле, потому что видели медвежьи следы и его помёт, достаточно свежий, и на деревьях царапины от его когтей.

Но ничего, дошли. Правда, уже где-то к часу дня. К тому времени дядя Гриша уже давно собрал мужиков, и они прошли какой-то другой тропой. А мы всё-таки свернули не туда, но тем не менее до деревни дошли.

Мой дядя, да. Муж родной старшей сестры моей мамы. Дядя Гриша Барсуков, он отец Славы Барсукова, моего двоюродного брата, который тоже охотник и с самого детства ходит в тайгу. У него есть сестра, Анюта Барсукова, она как раз мать Савелия из фильма. Он ведь документальный, и все в нём мои родственники.

Наверное, ожидание зверя. Изначально, если говорить про фильм, несколько лет назад у меня была идея как раз передать это ощущение от ожидания зверя, когда ты сидишь ночью на озере и сталкиваешься с каким-то экзистенциальным страхом. Сидеть надо тихо, тебя кусают комары, но в какой-то момент от холода исчезают и они, и ты остаёшься наедине с неизвестностью что ли. Кто там придёт к тебе? Может, медведь, может, кто-то ещё.

И даже не это самое страшное. Самое страшное — то, что ты остаёшься наедине со своими мыслями. Сидишь, долго думаешь о жизни, детских своих проблемах. Происходит некое такое всматривание в бездну.

Когда уже стал повзрослее, где-то после 12 лет. Я уже жил в Тупике, но на каникулы вместе с интернатовскими детьми, которые круглый год живут в интернате на периферии, на вездеходе доезжал до села Моклакан. И вот как раз на летних каникулах ходил на охоту.

Нет. В школе-интернате учатся другие дети из Моклакана. Я же жил в Тупике с родителями и просто приходил в интернат тусоваться, в футбол поиграть. У меня там много друзей было, именно моклакановских ребят. Но в самом интернате я не жил, только в школе там учился. У нас одна школа на всех — Тупикская СОШ, где вместе учатся и интернатовские, и местные. Я проучился одиннадцать классов до 2015 года, и полетел в Петербург поступать на режиссера.

Я хотел стать режиссёром с семи лет. Посмотрел тогда на кассете «Убить Билла» Квентина Тарантино и подумал: «Блин, как круто!». Там в начале, в титрах, было написано, что это — четвёртый фильм Квентина Тарантино. Я не понял, почему это его фильм, если его в нём нет? Мама говорит: «Ну, он режиссёром был». Спрашиваю: «Кто такой режиссёр?», и она отвечает: «Тот, кто всё придумал и снял». Я подумал: как круто, если можно делать такое кино — наверное, это самая крутая профессия.

В 12 лет родители подарили мне камеру. Это была сонька, типа хэндика, но уже снимала в Full HD [видеокамера Sony Handycam — прим. «Чернозёма»]. В том возрасте я уже начал ездить на охоту, и вот как раз моя первая охота была запечатлена на видео. Можно на YouTube найти «Моклакан — таёжный уголок». Мой первый документальный фильм, который я снял в 12 лет.

Тоска у меня на самом деле постоянная, сейчас тоже присутствует. Но основной проблемой, наверное, было снимать студенческие фильмы. Я не мог как-то органично говорить о петербургских историях. Какие-то приёмы отрабатывал, но честно поговорить… У меня все сюжеты, которые пишу, и документальные, и игровые сценарии, все связаны с тайгой. Мне кажется, что именно там жив эпос до сих пор и можно делать архетипические сюжеты.

Если говорить про современность, допустим, про Петербург, надо внедрять мобильные телефоны — неотъемлемую часть жизни сейчас. Но там, где связи нет, можно развернуть конфликты поинтереснее, и это меня подкупает. У меня ещё есть амбиция — начать делать бурятское кино, там в степи тоже много всего интересного происходит.

Согласились-то сразу. В целом я Славика, моего брата, почти всегда снимал. Он, собственно, охотник, высокий мужик. Мы ходили с ним на охоту, где я его частенько снимал. Он привыкший к камере, поэтому согласился без проблем. К тому же, говорил он мне, пора в первый раз вывести Савелия.

У Славика же родилась дочка, и она уехала в город. А вот эти охотничьи территории, которые у них есть, надо было как-то передать Савелию. Но он будет там находиться, только если заинтересуется охотой, начнёт заниматься ей на постоянной основе.

Изначально у меня была идея зафиксировать какое-то ощущение. Я думал, может, сделать это в игровом кино, но потом Савелий подрос примерно до того же возраста, в котором на охоту в первый раз ходил я. В этом был ещё и воспитательный момент, потому что Савелий растёт без отца. Они [с матерью] развелись, при этом отец ещё и на СВО ездил и там лишился ноги. Думаю, у Савелия много своих переживаний по этому поводу, но ещё и гиперактивный характер. Его мама, то есть моя двоюродная сестра, еле-еле с ним справляется. Он постоянно то напакостит, то влезет куда-то, то сворует что-то, то сигареты спрячет и так далее. Казалось бы, жизнь обычного подростка, но я понимаю, что ему всё равно не хватает как бы…

Ну да, мужского какого-то внимания. Потому что Слава постоянно в тайге, а мой родной старший брат, Цырен, был в Южной Корее, только недавно приехал обратно. Он тоже занимается съёмками и как раз у меня в фильме выступил оператором освещения. Грубо говоря, мы снимали тремя братьями: я, Цырен и Слава. Ещё был звукорежиссёр, но он красноярский парень.

И, во-первых, мы хотели провести время вместе, побыть с племянников, создать ему какие-то воспоминания. А во-вторых, я считаю, что для преемственности традиций — для оленеводства или охоты — не имеет смысла просто рассказывать о них. Надо всегда выводить ребёнка в тайгу, чтобы он на личном опыте прочувствовал, почему это важно. Так было со мной, и у меня на всю жизнь отложилось, до сих пор со мной живёт.

Это касается не только ценностей, но и правил: не брать лишнего, не пытаться из всего выжимать максимум. Как эвенки ходят на охоту? Например, матку сохатого стрелять нельзя, если ты её сейчас убьёшь, то телок тоже пропадёт, и всё. Уток тоже нельзя стрелять в определённое время, потому что в него они выводят утят. То же касается собирательства: начнёшь слишком рано брать шишку, кедрова сразу увидит, у неё случится паника, начнёт их сразу тащить, ещё зелёные, до тех пор пока не умрёт.

Ты должен соблюдать баланс. Если добываешь мясо, то брать только для пропитания, а не как браконьеры — они бьют кого попало и берут всё что вообще есть.

Действительно очень много сошлось. И с моим внутренним ощущением тоже, потому что я давно не снимал у себя на родине. Для меня также случился переход от съёмок в Петербурге к съёмкам «Посвящения» в тайге.

Может быть, я просто начал задумываться о том, что вообще такое взрослость и какая-либо ответственность. Я долгое время вёл достаточно беспечный образ жизни, не понимал, что есть ещё и такая ответственность — если я не расскажу о своей родине, то это будто бы никто не сделает. Момент принятия именно такой ответственности тоже задевает тему взросления в фильме.

Когда я прописываю сценарий, я сажусь за чистый лист и начинаю набрасывать мысли о том, о чём вообще думаю, в каком состоянии сейчас нахожусь. А тогда я прозванивал родственников, узнавал, как у них дела. Понял, что для Славы [возраст Савелия] тоже в какой-то степени про взятие ответственности — очень мало охотников, которые решаются брать детей в тайгу.

Раньше всех детей в Моклакане водил мой дядя Гриша. Кто-то своих детей боиться брать, это огромная ответственность, а он брал и чужих, водил всех в лес и абсолютно всё всегда проходило спокойно. Только один раз, со Славой, то есть его сыном, произошёл инцидент. У Славы вырезали аппендицит и в тайге, когда он был тоже подростком, швы разошлись. Дядя Гриша его тащил до села, где вроде бы нормально зашили, обошлось без трагедии.

Дядя Гриши уже нет в живых, в 2019 году не стало, и Слава как бы взял на себя эту ответственность. Он ходил в тайгу много раз со мной, теперь с Савелием. Анюта, мама Савелия, потеряла младшего сына в 2000 году. Поэтому она всегда тревожно относилось к Савелию, следила, чтобы он шапку надел и всё такое. Очень боялась отправлять сына с нами, не дай бог что-то случится. Но всё прошло хорошо.

Они примерно знали свои задачи. Я, понятное дело, не указывал им, как говорить, а просто подходил: «Нам сейчас надо костёр разжечь, вот это снять. Пожалуйста, не начинайте разжигать его до того, как мы камеру поставим». Потом прятались просто и давали им пожить, походить и так далее. Они переставали обращать на нас внимание.

Я спрашивал [у героев фильма] расписание, что они примерно сегодня будут делать, и под это подгонял события. Но сильно не вмешивался. У меня были думки насчёт того, чтобы начать режиссировать, давать задачи или, не знаю, пакостить. Как только мы вошли в дом, все сначала испугались огромных объективов, но спустя несколько минут жизнь пошла.

Даже когда [в самом начале фильма] Савелий просыпается и мама у него телефон отбирает, мы не успели включить запись звука. Савелий действительно спал, а должен был в тот день пойти помогать Славе, и Анюта пошла его будить. Причём у них всё как в игровом кино вышло, не знаю, как так получилось. Я был удивлён, насколько они друг друга не перебивают, а реально говорят как в фильмах: реплика за репликой. Это не было отрепетировано, если что.

Я старался быть максимально открытым к материалу, гибким. Давать течь ему самому. Мой звукорежиссёр тревожился на этот счёт, типа, мы нальём кучу материала, а у нас ничего не произойдёт в кадре. Но я его всегда успокаивал: «Доверься этим людям, они уже на своих местах, у них уже есть конфликты, нужно только уметь их замечать».

Тут, наверное, самый сложный момент был, потому что мы выставили восьмёрку из трёх камер. Сначала они зажимались сильно, но потом, когда закурили, начали просто общаться. Я тогда тихонько подал команду, чтобы включили запись, и получился естественный разговор.

Приходилось сильно импровизировать. Допустим, в Нерюнгри, когда мы приехали на праздник, который проходил в этнопарке Таастаах [в финале фильма герои приезжают на традиционный эвенкийский праздник Бакалдын, где Савелий проходит шаманский обряд — прим. «Чернозёма"]. Там запрещено жечь костёр, но в Нерюнгри как раз в тот момент была жена моего родного брата, нашего оператора. Я сразу попросил Эльвиру: «Позвони, пожалуйста, своим родственникам, можно ли у них на даче снять обряд».

Ночью мы сначала зашли в берестяной чум в парке Таастаах, сняли там, а потом поехали на такси на дачу, где выстроили сцену с костром. Конечно, хозяева были немного в шоке, но тоже приняли участие в съёмках, потому что шаманы сказали: «Пускай вообще все встают, проведём заодно обряд очищения». Нам повезло, что снимали ночью — шаман сказал в полночь получится более сильный обряд.

Он у нас ушёл в транс в какой-то момент, это есть в фильме. Шаманка тоже уходила в транс, но мы этого не вставили, там вообще шокирующие кадры были, на самом деле страшно стало.

Не, всё было по согласию. Они сами очень топили за идею, считали, что это нужно зафиксировать, просто для архива даже. Я хочу потом смонтировать полную версию именно обряда. Потому что-то, как они укладывали костёр и вот это всё — такие этнографические штуки, они сами говорили, что их надо передавать.

Для прошлого фильма у меня композитор искал [звучание] шаманского бубна в интернете, пытался написать композицию с ним. Но в открытом доступе вообще очень мало, где можно найти хорошую запись шаманского бубна. Есть очень старые записи, сделанные ещё в XX веке, но они с шумами. А нам в этот раз удалось всё записать в стерео. Уникальные вещи, которые надо сохранить.

Нет, для меня посвящением был именно первый выход в тайгу. Обряд — это уже просто так сошлось, что в этот раз на празднике были шаманы. В моё время об этом, наверное, даже и не задумывались. На тот момент у нас в районе и шаманов-то не осталось.

Пока ещё нет. В Тупике плохой интернет, вообще только «E-шка» грузит. У нас даже есть эпизод, который мы не вставили из-за ограничений по времени, там подростки приходят на точку, где раздаётся wi-fi, и успевают загрузить TikTok.

Да, я, наверное, хотел бы вместе с ними посмотреть.

Она у нас была маленькая на самом деле: я, композитор, звукорежиссёр и мой родной старший брат Цырен. Он начал заниматься съёмками не так давно, уже после меня. Вообще, по образованию, он онколог, но понял, что хочет всё-таки заниматься кино, и с ним мне было достаточно легко обсуждать проект. В каком-то смысле могу назвать его соавтором, потому что мы плотно обсуждали сценарий и нам было легко подбирать референсы, мы росли на одних и тех же фильмах, у нас абсолютно идентичная насмотренность. Он с полуслова понимал, какой приём я хочу сделать.

С композитором Ваней я познакомился в институте ещё, а звукорежиссёр Саша — его близкий друг. Они родом из Красноярска.

Поскольку бюджет у нас был маленький, мы не могли позволить себе несколько операторов, но хорошо совпало, что мы все занимаемся съёмкой: и звукорежиссёр Саша, и я, и Цырен. У каждого своя камера, и в каких-то моментах, где была нужна многокамерная съёмка, мы подстраховывали друг друга. Звук писали на Zoom H6, была пара микрофончиков СОЮЗ, она давала объёмный звук. На деньги от ФАНКа взяли в аренду ветрозащиту и Sennheiser на удочку. Я ещё подстраховывался дешёвыми петличками DJI. Там, где речь не слышно, мы вытягивали звук с их помощью.

Но всё равно саунддизайн ещё надо допиливать, потому что сроки были маленькие. Мы буквально в конце июня закончили снимать, а в середине августа уже премьера. Я толком материал отсмотреть не смог, очень быстро собрал монтаж. Но с ФАНКом мы договорились, что у меня будет возможность сделать режиссёрскую версию, потому что каким-то сценам я хотел бы дать подышать, а хронометраж мне не позволял.

Угу, от пяти до двадцати минут. Мне немного не хватило его, потому что эпизодов много, даже сцена с охотой на самом деле могла быть гораздо длиннее. Мы буквально нарезали их реплики и сжали, потому что в темноте не видно синхронизируется звук с мимикой или нет. В реальности они там гораздо дольше высматривали в темноте сохатого. Но всё равно круто, это ведь такая форма — 20 минут.

Да-да. Во-первых, вызов, а, во-вторых, я начал гораздо чётче понимать структуру. Сначала у меня были мысли: «Блин, что-то очень много материала, неужели это полный метр?». Но, когда посмотрел двадцати минутную версию, понял, что полного метра там нет. Осталось только немного подшлифовать, дать подышать некоторым сценам, более глубоко проработать цветокоррекцию и саунддизайн.

Весь съёмочный процесс занял около 17 дней. Сначала мы приехали в деревню, где неделю пожили и поснимали буквально два дня, в тайге провели пять дней, и потом сразу же поехали в другой город в Якутию на праздник Бакалдын.

Я просто так или иначе участвую в таких общественных штуках, и мы, как делегация от Ассоциации коренных народов Забайкальского края, поехали на этот праздник. Там как раз был наш знакомый шаман Андрей Догончин. Я рассказал ему про нашу историю, что Савелий находится в переходе от мальчика к мужчине, и попросил его посмотреть на его способности. Что удивительно — когда мы поговорили с Андреем после обряда, он сказал, что у Савелия есть способности не только помогать, но и стать шаманом.

У нас в роду как раз-таки были шаманы, и дар не был передан, что плохо. Мой прадед сказал: «Мои потомки в такой стране жить не будут», и после этого у нас постоянно случались какие-то трагедии. В один год мы буквально за весну и лето потеряли нескольких близких: Максимку — младшего брата Савелия, нашу бабушку, Руслана — моего старшего двоюродного брата.

Мы на вездеходе везли хоронить бабушку в Моклакан, на её родину. Водитель был неопытный и врезался в сухое дерево, оно поломалось и все брёвна полетели на нас. Моего брата по голове ударило, и он потерял сознание. Мы доехали до Моклакана, где он ночью умер. На следующий день мы шли хоронить бабушку, а дома у нас лежал мёртвый брат.

Нам шаманы всегда говорили, что кому-то надо будет перенять шаманство, иначе могут случаться катастрофы. Савелию уже 13 лет — не знаю, будет ли он перенимать, но по крайней мере было важно зафиксировать некую ретроспективу. Перед ним есть некое будущее, есть бэкграунд, а что он будет с этим делать — решать пока ему.

Мне важно просто отображать, в каком современном состоянии она находится, без какой-то намеренности. Я не ищу специально какой-то экзотики, фактуры, чтобы кто-то на эвенкийском разговаривал. Если человек не знает языка, мне всё равно интересно про него говорить. То же самое касается эвенкийских костюмов, вообще одежды. Уже редко увидишь эвенка в традиционной одежде, скорее всего, только на праздниках. Мы все современные люди, и если где-то в документальном кино показывают, что эвенки ходят в такой одежде, то их специально так вырядили.

Для меня важно всё-таки показывать, как оно есть на самом деле. Если оленеводство в упадке, то надо показывать его таким, со всеми вытекающими проблемами. У меня не то чтобы прямо стоит задача этнографа, я не подхожу к этому с научной точки зрения, просто освещаю то, что есть, что кажется мне важным, какие проблемы есть. В том числе какие проблемы в преемственности существуют у моего народа.

Ну да, мне это, наверное, ещё от матери передалось. Она занимается общественной деятельностью, является президентом Ассоциации коренных народов Забайкальского края, не так давно выступала в МИДе в Нью-Йорке. И для меня тоже кажется важным как-то помогать тем, чем могу, используя свои таланты. Говорить о народе так, как есть. Иначе могут приехать режиссёры, московские или какие-нибудь ещё, неважно, но с другой культурой, удовлетворить свои амбиции — придумать такое, что будет взглядом со стороны, чужое.

Конечно, я, наверное, редко когда ещё возьмусь за проект в такие сжатые сроки и ограниченный бюджет. Но для меня очень важно было рассказать эту историю, потому что Савелий растёт, и я пользовался любой возможностью, которая была.

В целом, спасибо большое. Я понимаю, что ФАНК тоже, скорее всего, рассчитывал больше на режиссёров, незнакомых так близко с культурой. Полагаю, что многие режиссёры киноальманаха не были представителями этих народностей, то есть работали очень так… залетели, вылетели, сняли. Как очередной заказ. Кто-то, может быть, погружался, я, к сожалению, с коллегами не успел поговорить отдельно, но есть такое ощущение.

Мне было бы, наверное, проще, если бы история была рассказана немного сбоку. Если бы я не был представителем народа и нашёл бы героя, проинтервьюировал его. Но я относился к истории слишком трепетно и бережливо, поэтому действительно много спорил с куратором, то есть худруком.

Поскольку фильм про моих родственников, я бы хотел сказать — занимайтесь фиксированием своей семьи. Неважно, в каких вы с ней отношениях, всё равно сохраните память о своих корнях, своих людях, даже если вы не из коренного народа и вообще не занимаетесь кино. Всё равно снимайте, это очень важно, особенно сейчас, когда в эпоху нейросетей всё можно как бы реконструировать. Но мы же понимаем, что это будет подмена реальности.