Мултанское дело и феномен молчания

Но Марину потрясало даже не обезглавленное тело жертвы, а поведение семерых удмуртских крестьян, которых ложно обвинили в убийстве. По необъяснимой причине они не сказали ни слова в свою защиту, хотя молчание стоило им ареста и каторги. В невиновность мужчин верили даже чиновники и журналисты Петербурга, но несмотря ни на что, сами крестьяне оправдаться не пытались.

Тайна, заставившая невиновных молчать, долго не выходила у Марины из головы, и в конечном итоге она решила провести собственное исследование — посмотреть на произошедшее с точки зрения антропологии. Как оказалось, Мултанское дело стало далеко не единственным случаем в мировой истории, когда угнетённые и жертвы выбирали молчание вместо громких речей, криков о помощи или прямых действий ради спасения.

В этом эссе Марина Осипова рассказывает, как тишина во время судебного заседания сближает семерых невинно осуждённых удмуртов с протестующими в Непале, заложниками колумбийских революционеров и советскими ненцами, утаившими часть своего прошлого от собственных детей. Иллюстрации специально для текста нарисовала удмуртская художница Анастасия Крылова.

«Представьте себе, сидят на скамье подсудимых семь удмуртов, что-то при них говорят на русском языке, а они не понимают: что? Как они должны чувствовать себя, когда решается не только их судьба, но и судьба всего удмуртского народа? А ведь именно так и было! Вместо ответа — молчание [артистов]. И всё-таки мне удалось убедить труппу в верности своего замысла. Понятно, что всё новое непривычно, и до той поры такого или подобного не было в Удмуртском театре», — так режиссёр Александр Блинов рассказывал о том, как в 1975 году шло обсуждение, на каком языке играть постановку «Мултан уж» («Мултанское дело») в Удмуртском национальном театре в Ижевске. За спектакль взялись почти через 100 лет после громкого уголовного дела, которое развернулось в удмуртском селе Старый Мултан, и поставили его в итоге на удмуртском, хотя в те годы это решение не было таким уж обыденным.

Режиссёр принципиально хотел показать контраст: как большую часть действия на сцене говорят на удмуртском, а приговор оглашают на русском, и как тяжело обвиняемым было понять на чужом языке, почему их, невиновных, всё же осудили в убийстве человека. Для театральной труппы подобный билингвальный подход был абсолютно новаторским, и поэтому актёры сначала встретили предложение режиссёра молчанием, как и реальные подозреваемые — свой приговор.

Уже в наши дни, посмотрев в театре постановку «Мултан уж», прочтя одноимённый роман и поработав в архиве, я узнала, что реальное уголовное разбирательство под названием «Мултанское дело» началось в 1892 году. Весенним днём в селе Старый Мултан (Вуж Мултан на удмуртском) в Вятской губернии, сейчас это территория Удмуртии, девочка нашла труп нищего мужчины Конона Матюнина. Именно со слов ребёнка стало известно о случившемся. Местных удмуртов (или как их тогда называли — вотяков) в итоге обвинили в ритуальном убийстве, которое они якобы провели во время своих языческих обрядов. Семерых подозреваемых отправили под суд. Первые два заседания признали их виновными, и лишь в 1896 году, через четыре года, мужчин оправдали.

Расследование вели два следователя, один из которых и придумал раздуть из смерти Матюнина громкое каннибальское дело, ставшее известным не только в Российской империи, но и за её пределами. Второй же следователь — частный поверенный, который присоединился к разбирательству позже — придерживался другого мнения и, наоборот, попросил помощи у писателя и журналиста Владимира Короленко, в то время работавшего редактором в журнале «Русское богатство» и имевшего много влиятельных связей в Петербурге. Поверенный старался придать дело общественной огласке и опровергнуть серьёзные и, по его мнению, голословные обвинения против «инородцев» (официальный термин для обозначения нерусских народов в Российской империи — сейчас уже устаревший и неэтичный).

Короленко согласился помочь. Во многом потому, что бывал в ссылке в Вятской губернии, где исконно жило удмуртское население. Он был знаком с нравами местных и верил, что они не приносили человеческих жертв. Заинтересовавшись делом, писатель прибыл на второе заседание суда. Но в тот момент ему со сторонниками не удалось помочь осуждённым удмуртам — им снова вынесли обвинительный приговор. Тогда Короленко вместе с другими журналистами составил подробный отчёт судебного заседания, где были реплики судьи, следователя, подсудимых, свидетелей. Вместе с последовавшим десятком других статей и заметок, в которых писатель подробно комментировал каждый этап следствия, эти записи в дальнейшем стали важными свидетельствами всего мултанского процесса, а уже сегодня — своеобразным историческим памятником отношения к удмуртам в Российской империи.

Содействие Владимира Короленко, его помощь в общественной огласке, включая публикации в газетах и журналах, а также привлечение к делу на последнем заседании широкого круга заинтересованных лиц, например, обер-прокурора уголовного кассационного департамента Правительствующего сената Анатолия Кони, помогли удмуртам. То была победа прогрессивной мысли — «инородцы» в Российской империи были оправданы на суде вопреки мнению местной власти.

На тот момент Российская империя позиционировала себя как державу, давно перешедшую в «лоно христианства», где не могли практиковаться «отжившие» языческие ритуалы. И когда во всём мире шёл процесс модернизации, имперскому правительству сложно было признать, что на их территории всё ещё были приверженцы язычества. Таким образом, в Мултанском деле сложилось противостояние двух сторон. Первая — государственный следователь и региональные власти, которые поддержали версию ритуального убийства и, по моему выводу из прочитанных архивных источников, хотели воспользоваться случаем для получения повышения. Это не было такой уж оригинальной мыслью: в то время множество уголовных дел с обвинением в человеческих жертвоприношениях заводили против этнорелигиозных групп (чаще всего против евреев), которые по итогу оказывались заведомо ложными.

Второй стороной конфликта стали частный следователь и центральные органы власти в Петербурге, которые не могли публично признать существование человеческих жертвоприношений в такой прогрессивной стране, как Российская империя конца XIX века.

Весь процесс Мултанского дела выявил серьёзные нарушения судебной процедуры — в том числе побои обвиняемых и свидетелей — и в очередной раз подсветил стигматизированное отношение к «инородцам», прежде всего из-за их традиционной религии. Несмотря на то, что против обвиняемых не было найдено весомых доказательств, после первого же суда семерых из десяти удмуртов признали виновными и приговорили к принудительным работам. Во время второго судебного заседания — четверых из этих семи приговорили уже к десяти годам каторжных работ, двух других — к восьми годам, а последнего, 90-летнего мужчину Акмара (Андрея) Григорьева, отправили в ссылку «в самые отдалённые места Сибири».

Однако, пожалуй, больше всего вопросов в расследовании вызывает поведение обвиняемых удмуртов — во время всего разбирательства они просто молчали: толком не отвечали на вопросы следователей и судьи, не пытались себя оправдать или объяснить произошедшие. И это молчание осуждённых следствие приравняло к их виновности.

Меня эта таинственная история об обвинении с одной стороны и молчании с другой — преследовала с детства. Я проводила много времени в родной деревне моей мамы, которая находится недалеко от Старого Мултана. Разговоры о случае более чем столетней давности многих не оставляли равнодушными и в 2020-е: мы ездили в музей на место происходивших событий, слушали истории о том, как семерых удмуртов признали виновными в коллективном убийстве, а потом приговорили к принудительным работам. При этом я никак не могла понять: как так получилось, что кого-то из наших предков заподозрили в ритуальном убийстве человека, а они на это, фактически, ничего не сказали — их развёрнутых ответов в исторических источниках практически не найти.

Адвокат обвиняемых вместе с писателем Владимиром Короленко произносили в защиту удмуртов длинные речи, в то время как их собственные публичные ответы перед властями состояли лишь из нескольких фраз. Из письма Короленко к членам семьи мы знаем, что пространства для высказывания на суде было предостаточно, но всё внимание уделялось речам кого угодно, кроме самих удмуртов:

Похожая ситуация и с другими письменными источниками. В архивных записях, стенограммах суда, протоколах, документах расследования, газетных и журнальных публикациях того времени практически нет хоть сколько-нибудь развёрнутых речей или ответов подсудимых. Нет даже хотя бы какого-то официального объяснения тому молчанию. Поэтому постепенно, по мере изучения архивов, мой взгляд сместился с самого Мултанского дела и суда над удмуртами — в целом на феномен молчания угнетаемых в разных обстоятельствах. Я решила разгадать эту загадку. Прежде всего для самой себя.

Если мы говорим о конце XIX века — времени, когда произошло следствие, — то нельзя забывать, что тогда среди удмуртов не был распространён русский язык. То есть скорее всего подсудимые просто не говорили и не понимали по-русски на необходимом для юридических процедур уровне. Но ведь были люди, даже в их родном селе, которые могли перевести их речь или хотя бы попытаться записать их ответы на удмуртском. Ещё можно предположить, что прямому разговору удмуртов с представителями власти и остальным обществом мешала их принадлежность к разным социальным слоям. Но и тут есть контраргумент: среди задержанных были люди, занимавшие довольно высокое положение внутри местного сообщества. Например, обвинённый Василий Кузнецов был церковным старостой, и, по словам свидетелей на заседании, считался довольно зажиточным.

На мой взгляд, все эти исторические предпосылки могут стать лишь формальным объяснением факта молчания. Так что дальнейшая цепочка размышлений привела меня к мысли, что причина, по которой несправедливо обвинённые люди решили остаться в стороне и не высказываться публично, куда более личная, и поэтому не зафиксирована в документах. Я решила рассмотреть дело с необычного ракурса и стала изучать антропологию молчания (это отдельная отрасль философского и антропологического знания), искать в мировой истории аналогичные Мултанскому делу случаи «говорящего молчания» и анализировать их. В итоге в ходе исследования нашла для себя три ответа — три примера из разных стран и времён, где тоже ярко фигурирует молчание тех, кто, казалось бы, наоборот, должен кричать.

Несмотря на долгий сложный бюрократический процесс, обвинённые удмурты и жители села Старый Мултан не часто фигурировали в общественных обсуждениях. В Мултанском деле тишина с их стороны создала пустоту, которую заполняли лишь рассказы адвокатов, интеллигенции и духовенства. Куда же пропали сами удмурты? Почему мы их не «слышим»? Помимо банального языкового барьера и взаимного недопонимания между подсудимыми удмуртами и русскими судьями, защитниками, отсутствия переводчика во время заседания, нельзя упускать из виду тот факт, что молчание само по себе может являться актом высказывания.

Тяжело представить, что в 1890-х сельские жители мыслили категориями «репрезентации угнетённых слоёв населения» или «ненасильственного сопротивления политике властей». Если уж говорить прямо, такого просто не было — подобные практики сопротивления больше характерны для протестов XX и XXI веков. Но сама мотивация обвинённых удмуртов, пусть и неосознанно, вполне могла быть схожей.

Первый ответ, который я для себя нашла — молчание как акт привлечения внимания. Так, в 2004 году в столице Непала Катманду небольшая группа общественных деятелей под руководством художницы Ашмины Ранджит устроила политический перформанс по привлечению внимания к насилию в ходе гражданской войны и невыборному назначению главы правительства. Идея их масштабной акции заключалась в том, чтобы в разгар дня внезапно устроить на улицах тишину. И у них это получилось: на несколько часов звуки городской жизни затихли, транспорт остановился, улицы опустели. Так протестующие хотели «разбудить» жителей непальской столицы и выразить протест против насилия в ходе войны, которое стало возможным из-за нелегитимного назначения премьер-министра Сурьи Бахадура Тхапы королем Непала и последовавшего роспуска парламента.

Метод «молчаливого искусства» был выбран как мирный способ обойти действовавший тогда в Непале правительственный запрет на собрания и наглядно продемонстрировать государственную цензуру, лишавшую граждан права голоса. Эффект от молчаливого протеста-перформанса подкреплялся ещё двумя деталями. Во-первых, в полной тишине процессия из 80 человек протестующих двигалась по улицам в чёрных одеждах, что символизировало их скорбь. Во-вторых, из радиоприёмников, которые демонстранты держали в руках и выставляли из окон своих домов местные жители по всему Катманду, транслировались плач и рыдания. Художница Ашмина Ранджит составила этот «саундтрек» к акции из фрагментов документального фильма «The Living of Jogimara» 2002 года, в котором как раз показаны кадры вооруженного конфликта между Коммунистической партией Непала (маоистской) и правительством, записей собственных рыданий и плача актёров. По её мнению, неразборчивое месиво из рыданий женщин, мужчин и младенцев должно было передать страдание нации мощнее любых слов.

Тишина работала эффективнее громких лозунгов и служила ироничным комментарием к государственной цензуре, наглядно драматизирируя разрыв в общении между властями и гражданами. В итоге эта акция вошла в историю под названием «A Happening: Nepal’s Present Situation» и стала важной частью общественного давления, которое спустя всего несколько дней привело к отставке Сурьи Бахадура Тхапы. Примеру акции в Катманду последовали организаторы и других забастовок в Непале и соседних странах Южной Азии, то есть запустилась волна молчаливых протестов против царившего в регионе королевского режима.

По аналогии с акцией тишины в Катманду 2004 года, я предполагаю, что молчание мултанских удмуртов стало способом выразить существующие в обществе проблемы коммуникации. Не произнося ни слова, удмурты демонстрировали дистанцию, которая сложилась между ними, стигматизированными «инородцами» империи, — и представителями власти, вершащими над ними суд. В таком случае обвиняемые (сознательно или бессознательно) прибегли к тому же приёму, что и активисты в Непале — использовали тишину, чтобы достучаться до судей, донести свои требования о признании невиновности и прекратить толки о том, что удмурты — «инородцы-людоеды».

Вторую деталь от моей головоломки я нашла в исследованиях антрополога Стивена Пакса Леонарда. Он работал с колумбийскими заложниками — высокопоставленными политиками, полицейскими и солдатами, которых леворадикальная группировка FARC (Революционные вооруженные силы Колумбии) удерживала в джунглях Амазонии в 2000-х и 2010-х. Колумбийские силовики попали в плен в ходе вооружённого конфликта, который продлился более 15 лет. Вплоть до заключения мирного соглашения в 2016 году пленные находились в жёсткой изоляции и их единственным способом связи с внешним миром была еженедельная радиопередача «Voces del Secuestro», во время которой родные передавали им послания.

Важно понимать, что сразу после похищения люди попадали в абсолютный информационный вакуум. Радиоприёмники им выдавали не сразу — например, один из героев исследования, Фернандо, получил его только через 45 дней плена. Похитители со временем пошли на это, чтобы предотвратить самоубийства или восстания среди заложников. Для пленных звук из радиоприёмника стал проводником, который позволил почувствовать хоть какую-то связь с внешним миром, осознать, что они не окончательно изолированы, о них помнят и у них есть шанс на спасение.

Через несколько лет после освобождения заложников Стивен Пакс Леонард провёл с ними серию интервью и пришёл к выводу, что пленные, слушая радио-голоса родных, сильно трансформировали их в своей голове и наделяли силой надежды. Поскольку у пленных не было возможности для прямого общения, они вели внутренние диалоги. Как объясняли бывшие заложники на интервью, это помогло им заполнить пустоту, которая образовалась после долгих лет изоляции и заключения. Для многих из них внутренний голос служил способом немого сопротивления в сложившейся ситуации. Позже они рассказывали, что именно в молчаливом диалоге с родными обретали голос и силу.

В интервью один из бывших пленников Эдуардо говорит [перевод с английского автора этой статьи]:

«Я знал, что характерный звук голоса моей жены приведёт к моему освобождению… Я верил, что её голос может всё. Он вытащит меня из джунглей. Иногда мне казалось, что если бы охранники услышали его, они были бы поражены им. Я стал верить, что они что-то предпримут, начнут действовать, если услышат его».

Эдуардо отмечает, что даже не помнит конкретных слов жены — в его голове, как на пластинке, повторялся только её голос, интонации. В его воображении этот голос «мог делать всё», передавал особую «силу или власть тех сообщений». Подобные ответы давали антропологу и другие пленники.

И если представить себя на месте обвинённых удмуртов, попытаться разобраться, чем заполнялась пустота во время их молчания, то аналогами «голосов из радио» из исследования Стивена Пакса Леонарда могли стать речи свидетелей и энтузиастов, которые защищали их на суде. Возможно, в восприятии подсудимых звуки в зале суда проходили такую же трансформацию и во время заседаний они — точно так же, как и колумбийские пленники — воспринимали речь своих защитников в одностороннем порядке. Они слушали голоса — и их звучание, интонации вселяли в них надежду на оправдание.

У радио есть особая «перформативная сила», то есть оно способно не просто передавать информацию как печатный текст, а при помощи голоса и его интонаций буквально менять реальность слушателя. В экстремальных условиях «перформативным» становится не само молчание, а одностороннее вещание других людей. Причём, антрополог Стивен Пакс Леонард отмечает, что в подобных сложных ситуациях важнее не сами слова, а то, как они звучат. Голос из радиоприемника для колумбийского заложника в джунглях или речь адвоката для обвиняемого удмурта, не знающего языка, заполняют внутреннюю пустоту и «коммуникативный вакуум». Эти голоса становятся носителями действия: они меняют восприятие реальности и возвращают чувство собственной значимости тем, кто лишен права говорить сам. В подобных ситуациях именно чужая речь превращается в единственный инструмент спасения, способный пробиться сквозь стену безмолвия и подарить надежду на справедливость.

Похожий эффект я нашла ещё в одном примере — в молчании советских ненцев. Ненецкая исследовательница Роза Лаптандер в 2020 году опубликовала в Хельсинки работу «When We Got Reindeer, We Moved to Live to the Tundra: The Spoken and Silenced History of the Yamal Nenets» («Когда у нас появились олени, мы переселились в тундру: история ямальских ненцев, о которой говорят, и та, о которой молчат»), в которой раскрыла феномен молчания или, если точнее, «замалчивания» ненцами определённых фрагментов своей национальной истории в период с конца XIX века до современности.

Роза Лаптандер проводила многолетние полевые исследования в тундре и посёлках Ямала, где собирала и анализировала устную историю: личные биографии, семейные предания, коллективные нарративы и индивидуальные песни. Она фокусировалась на том, как ненцы рассказывают реальные истории из жизни (ilye"mya) и исторические предания (wa"al) своим детям, родственникам или исследователям — и что из их содержания остаётся тайным, а что может быть вынесено на публику. Исследовательница пришла к выводу, что замалчиваются обычно травматичные воспоминания о советских репрессиях и коллективизации, семейные трагедии, случаи нарушения традиционных законов (например, кража оленей), личные имена из-за ритуальных табу, а также информация, которую люди боятся сообщать из-за страха перед государством.

Роза Лаптандер подчёркивает, что такое замалчивание может иметь много значений. Во-первых, храня молчание, ненцы выражают свой личный протест, который они боятся выразить открыто (аргумент, схожий с интерпретацией акций тишины в Непале). На протяжении долгого исторического периода молчать, а не открыто соглашаться с предложенным — одна из немногих возможностей выразить своё несогласие с действиями властей, ведь индигенное население играет малую роль на государственном уровне, даже по вопросам собственного будущего.

Во-вторых, молчание позволяет создавать новые нарративы внутри исторических рамок. Молчание — это не просто пустота в истории, а мощный инструмент «внутреннего редактирования» прошлого. Ненцы не просто замалчивают события — они осознанно исключают из своих рассказов самые болезненные детали: воспоминания о репрессиях, обидах или унижениях. Они оставляют только те версии событий, которые «достаточно хороши» или безопасны для того, чтобы рассказывать их вслух. Так, на месте вытесненной тяжёлой правды сами носители культуры выстраивают новый, жизнеспособный образ своей истории.

Есть и ещё одна причина тишины — это желание забыть пережитый ужас. Исследователи называют такой приём «контролируемым забвением». Логика здесь простая: когда мы постоянно пересказываем какую-то историю, мы закрепляем её в общественном нарративе и проживаем заново. Если же мы выбираем молчание, то неприятные воспоминания постепенно стираются и уходят из активной памяти. В своём исследовании Роза Лаптандер использует для описания этого процесса термин социального антрополога Пола Коннертона, исследовавшего феномен коллективной памяти, — «униженное молчание». Это не самый лучший, но порой единственно возможный способ защитить себя и свою семью от боли: замалчивать тяжёлые моменты, стараясь выстроить новую версию своей жизни и уберечь детей от коллективной травмы, не передавая им груз прошлых страданий. Так молчание выступает важным признаком формирования групповой идентичности и инструментом психологической самозащиты.

На мой взгляд, именно это лучше всего объясняет странное поведение удмуртов в Мултанском деле: как во время самого судебного разбирательства, так и многим позже, ведь даже после своего оправдания подсудимые почти не комментировали случившееся (в открытых источниках таких свидетельств нет). Когда их несправедливо обвинили в страшном преступлении — человеческом жертвоприношении, — они столкнулись с глубоким публичным унижением. Подсудимые могли предпочесть тишину не потому, что им нечего было сказать в своё оправдание, а чтобы не множить позорную ложь и поскорее «вылечить» свою память. Молчание стало для них щитом и после: они не хотели, чтобы их детей и внуков преследовал статус «жертв», поэтому старались оставить этот пережитый кошмар в прошлом.

По мнению Лаптандер, когда люди постоянно повторяют одну и ту же историю, они создают множество её вариантов: искажают содержание, реконструируют детали, приукрашивают. Часто это происходит для того, чтобы просто сделать повествование более интересными, но от этого страдает реальная история и правда оказывается забытой. Одни люди могут ответственно рассказывать об исторических событиях, в то время как другие будут создавать разные версии той же истории. Правда при этом может забыться, когда скончается последний очевидец, а коллективно рассказанная версия, наоборот, продолжит существовать в обществе. Фиксация и передача прошлого — это активный процесс, и во многом он зависит от того, как люди сами хотят помнить и рассказывать свою историю.

Так и удмурты могли молчать, чтобы их слова не стали первоисточником для разных интерпретаций произошедших событий. Особенно учитывая, что другие люди могли воспользоваться тем, что обвиняемые не выражались полноценно на русском языке, чтобы случайно или осознанно переиначить или домыслить ответы удмуртов на суде. Таким образом обвиняемые попросту избегали возможности оклеветать самих себя.

Какими бы ни были причины молчания подсудимых удмуртов, эта тишина привела к очень серьёзным последствиям. По сути, Мултанское дело стало важной вехой в переходном этапе, положившем начало ассимиляции удмуртов. После суда мултанцы начали отказываться от удмуртских культурных маркеров (деталей в одежде, уникальных узоров) и родного языка (увидели, что для них безопаснее говорить на русском). Они пытались избавиться от излишнего внимания к своей культуре, из-за которого во многом и были подвергнуты суду.

После расследования в платьях местных женщин стали преобладать русские элементы. Как я узнала со слов экскурсовода в музее села Старый Мултан, из-за Мултанского дела местным удмуртским девушкам стало сложно выходить замуж. Было неясно, как невесток с такой репутацией примет общество. Поэтому удмуртки стали вышивать на своих платьях новый орнамент, чтобы их происхождение больше не могли идентифицировать.

То же касается и обуви. Если раньше мултанцы носили лапти с заострённой формой носа, свойственной всем удмуртам, то теперь они отдавали предпочтение круглому носку на обуви, который был характерен для русского «дизайна».

В советское время Мултанское дело приобрело новый статус — его приводили в пример злоупотребления властью и принижения прав простого человека, в том числе по национальному признаку, в Имперской России. На страницах советский изданий можно найти даже интервью с потомками обвинённых удмуртов.

Например, в 1958 году в «Литературной газете» вышла заметка о Старом Мултане, в которой сообщалось, как внуки и племянники подсудимых удмуртов смогли в СССР стать учителями, принимаемыми советским обществом. В публикации корреспондент приводит свой диалог с супругами Татьяной Зориной (племянницей деда Акмара) и Андреем Зориным (племянником Дмитрия Степанова), в котором последний пересказывает, как в 1921 году ему предложили работать в школе: «Вот что, парень, у нас нет учителей-удмуртов. А ты немного грамотный. Хочешь учить ребятишек, помогать рабоче-крестьянской советской власти? Учи и сам учись».

За романтической маской журналистов виднеется чётко выстроенная позиция советской власти по отношению к обвинённым удмуртам: теперь у них есть не только возможность проявить себя, обладая знанием русского языка, но и, пользуясь своими политическими правами, оказывать влияние на строительство СССР. В таком нарративе упор делается на идею, что в Советском союзе политическими правами наделены и те категории населения, которые некогда назывались «инородцами».

В том числе, в советской печати стали проявляться голоса обвинённых по Мултанскому делу удмуртов — через их потомков. Внуки и племянники либо прямо цитировали своих помилованных предков, либо описывали эмоциональное состояние вернувшихся с суда родственников. Все эти рассказы сходятся в передаче эмоциональной подавленности. Например, как рассказывала Татьяна Зорина: «Семейные предания отмечают только два события в жизни деда: четырёхлетнее пребывание в тюрьме по Мултанскому делу и смерть его вскоре после освобождения. Больше вспоминать не о чем».

Испытав глубокое унижение от ложных обвинений в человеческом жертвоприношении, подсудимые могли использовать тишину как способ психологического самосохранения.

Согласно теории Розы Лаптандер, они могли стремиться к «контролируемому забвению», стараться скрыть позорную историю и защитить будущие поколения от травмы. С политической точки зрения, безмолвие мултанских удмуртов, подобно тихим акциям в Непале, могло стать актом протеста против «безумия» системы, которая дважды игнорировала доказательства их невиновности. Или, находясь в состоянии вынужденного молчания из-за языкового барьера и непонимания юридических тонкостей, удмурты, подобно колумбийским заложникам, превратили зал суда в пространство «перформативного слушания». В этой пустоте отчаяния голоса их защитников приобретали почти магическую силу, становясь тем самым «радио извне», заполнявшим вакуум и возвращавшим надежду на справедливость.