В детстве журналистка Екатерина Гусева проводила летние каникулы у бабушки в Кировской области, в марийской деревней, где на несколько месяцев попадал в особый мир «марийскости по-кировски».
В том мире заговоры на воду переплетались с иконами в красном углу, соцсети с ритуалами для защиты от нечистой силы. А детские летние развлечения у озера — с важным правилами местных: имя водоёма ни в коем случае нельзя произносить вслух.
Екатерина взрослела, и с годами видела, как деревня бабушки пустела. Детская радость от встречи с чем-то волшебным сменялась ощущением упадка и угасания. Но в один день она поехала в деревню на похороны бабушки и, чтобы пережить горе, попыталась сосредоточиться на описании марийских обрядов, фиксируя которые девушка поняла, как местные традиции вселяют надежду даже в самые трудные времена.
«Чернозём» публикует автоэтнографическое эссе Екатерины о том, как марийские похороны научили её по-светлому смотреть на мир даже в близости к смерти.
Похороны, странные обряды и я
Как и большинство детей в 2000-х, я много времени проводила у бабушки в деревне — затерянном лесном уголке. Это марийская деревня в Кировской области, недалеко от границы с Марий Эл. С детства я была погружена в смешанную культуру, где переплетались и уживались, казалось бы, несовместимые вещи: языческое поклонение природе и иконы в «красном углу», активное использование соцсетей и веточки хвои в дверном проёме от нечистой силы. Я помню, что в нашей деревне есть водоём, название которого нельзя произносить вслух — запрещено даже думать о нём плохо. Ещё помню, как бабушка по-марийски заговаривала колодезную воду и плевала в нас с братом, чтобы снять сглаз.
С первых дней жизни эта «марийскость по-кировски» всюду окружала меня: в маленьких бытовых ритуалах, местных легендах, национальной кухне и в двоеверии. Но я находилась на периферии этого мира, потому что каждую осень уезжала обратно в город. Так что все ритуалы и обряды не были для меня чем-то шокирующим, но в то же время всегда вызывали любопытство.
По мере моего взросления деревня ветшала, потихоньку пустела — и мне не передать словами, как до сих пор больно на это смотреть. Терялась детская радость от природы, на её место приходило упадничество духом от угасания жизни вокруг. Старели и умирали жители нашего тихого уголка. Одним ранним майским утром мне позвонила мама — я уже знала, что она скажет. Умерла моя бабушка.
Проводы
Мне совсем не хочется сентиментальничать — этот текст о другом. Я начала его писать ещё в том самом мае — просто зафиксировала весь похоронный обряд по свежей памяти. Даже до конца не знаю, зачем я тогда это сделала. Скорее всего, просто хотела так сохранить частичку чего-то важного — как для себя и своей семьи, так и для современной марийской культуры в целом.
Со временем я почувствовала, что этот текст нужен мне не только как фиксация одного события, но и для размышлений о себе самой. Это долго копилось во мне, и сейчас я вновь села за эссе, потому что хочу таким образом отдать дань своим марийским корням, поддержать жизнь в той частичке своей души, которая с уходом бабушки и умиранием её родной деревни, осталась совсем одинокой.
- Екатерина Гусеваавтор текстаСразу хочу отметить, что ритуалы у марийцев могут разниться в зависимости от традиций конкретного места и влияния соседних народов. В этом тексте я рассказываю о том, что видела в Кировской области и знаю сама, но эти описания не претендуют на единственно верный вариант обрядов.
Когда мне было шесть лет, умер дедушка, поэтому я уже была на марийских похоронах. Тогда я почти ничего не запомнила — в голове отложился только непохожий на себя, холодный как камень, родной человек, который занимал почётное место на табуретках в главной комнате. Так что в этот раз я примерно понимала, что увижу по приезде в деревню. Как только я прошла через калитку бабушкиного дома, меня чёрным облаком окутала скорбь. У входной двери стояла крышка гроба.
Я зашла в дом, и все присутствующие повернули на меня свои заплаканные лица, ожидая действий. Омытое и одетое в национальную марийскую одежду тело бабушки лежало в гробу посередине комнаты. В руках у неё была иконка, а у изголовья горела свечка, воткнутая в крупу для равновесия.
Следуя подсказкам мамы, я должна была сразу же совершить несколько точных и важных действий: поцеловать иконку, положить на грудь бабушки новое полотенце (по типу кухонного, не махровое) и произнести особые слова. Это должны быть те слова из души, которые не были сказаны человеку при жизни. Они являются своеобразным символом покаяния перед умершим, в них соединяются сожаления и извинения. Ещё обязательно нужно совершить материальное подношение — положить в гроб деньги, обычно 50 или 100 рублей.
Только после завершения всех этих действий я смогла присесть и оглядеться. Дом сильно изменился. Вроде бы все предметы на месте, но они как декорации, блеклые и пустые. Как будто в этом доме никто никогда не жил. Я заметила, что в гробу лежит новая одежда: халат, платок, носки — всё, что могло бы пригодиться бабушке в «другом» мире. Одна из соседок рассказала, что если покойника хоронят зимой или поздней осенью, то его одевают в куртки и тулупы, чтобы «не было холодно». Такие короткие бытовые диалоги постоянно всплывали в вязких паузах. Они казались не к месту, но своей живостью и естественностью успокаивали.
В нашем доме собралось много народу. По обычаю, каждый, кто знал умершего и хотел с ним проститься, наведывается в гости. Ещё это своеобразный акт уважения и вежливости — часто односельчане приходят именно потому, что «так принято» и «так надо». Я смотрела больше на родных: маму и тётю, которые в суете организации не успевали полностью провалиться в страдания. Им всё время приходилось поправлять мелочи, соблюдать последовательность обрядовых действий и встречать гостей.
Каждый из вновь пришедших тоже совершал ритуал с полотенцем и говорил умершему последние слова. В этот момент все смотрели на него и слушали, как бы поддерживая каждое слово. Ещё гость всегда приносит свои гостинцы для общего стола. Он накрыт родственниками заранее, стоит весь период прощания рядом с гробом и постоянно пополняется. У меня ритуальный приём пищи — на кладбищах в дни поминовения и на похоронах — всегда вызывал отвращение. Кусок в горло не лезет, а поесть нужно обязательно, чтобы «накормить» умершего и проявить к нему уважение.
По марийским обычаям, к столу обязательно пекут в печи блины с присыпкой — это такие пышные лепёшки с крупой, — ставят мёд, рыбные пироги и уху. Кто-то из гостей периодически наливает себе напиток (чаще алкоголь), немного отпивает и передает другому, чтобы тот тоже отпил. Затем первый снова подливает в стакан, и так кружка или рюмка проходит круг по всем гостям в доме. Это ещё сильнее сближает собравшихся, и так объединённых общей скорбью. Во время такого ритуального застолья каждый мысленно произносит «шужы» (пожелания, с марийского переводится как «достигнуть до тебя») — чтобы еда и напитки дошли до покойного и насытили его.
Через какое-то время я заметила, что прежнее напряжение среди собравшихся ушло. Мама и тётя повесили рядом с бабушкой одежду, в которой она ходила при жизни. От этого маленького действия появилось чувство, что она рядом. Ещё чуть-чуть и придёт. Конечно, бабушка вернётся — вот же для неё одежда висит.
Через какое-то время я заметила, что прежнее напряжение среди собравшихся ушло. Мама и тётя повесили рядом с бабушкой одежду, в которой она ходила при жизни. От этого маленького действия появилось чувство, что она рядом. Ещё чуть-чуть и придёт. Конечно, бабушка вернётся — вот же для неё одежда висит.
На этом этапе гроб в доме уже не воспринимался как нечто шокирующее. Присутствующие более оживлённо начали обсуждать свои дела: где-то смеялись, где-то вздыхали. Жизнь идёт. Мне показалось, что это тот самый эффект, который должен быть достигнут — принятие, что душа умершего рядом и пока ещё живёт вместе с нами. Она имеет право напоследок насладиться обыденностью человеческой жизни и мягко перейти в иной мир. В доме как будто стало светлее.
По обычаю, открытый гроб с покойным стоит в доме от суток до четырёх дней, в зависимости от степени подготовки к похоронам. Всё это время родственники, которые собрались в доме усопшего, не должны спать. Вернее, как минимум кто-то один должен бодрствовать и сидеть напротив гроба. Мы спали по очереди и не всю ночь. Иногда я вздрагивала от резкого удара калитки на ветру, потому что все ворота во дворе должны быть открыты, чтобы не мешать душе уйти.
Похороны
Перед поездкой на кладбище собирают два белых мешочка с «гостинцам» со стола. Один отдают тем, кто копал могилу, а другой — нужно вручить первому встречному по пути на кладбище. Даже не представляю, что бы я делала с таким «подарком».
От мешочка сто процентов нельзя отказаться, так как он как бы предназначается покойнику на том свете. Получает его посредством того, что живые едят и пользуются содержимым мешочка. Кроме еды, в него кладут: кружку, ложку, тарелочку и деньги. Как бы узелок «в дорогу».
Открытый гроб мы вынесли на улицу и поставили на табуретках у ворот. Так начинается следующий этап прощания. Пришедшие, кроме тех, кто поедет на кладбище, ещё раз по очереди подходят к умершему и дотрагиваются до его руки и ступни. Этот жест по своему значению похож на то, как в православии принято целовать покойника в лоб на прощание. Тем временем в доме остаются два человека, чтобы помыть полы и окурить всё внутри ладаном — очистить пространство от смерти.
Дорога до ворот кладбища сначала как бы подметается еловым веником. Я читала, что, по одной из версий, колючки препятствуют возвращению покойника в качестве демонического существа. Затем, когда похоронная процессия отправляется в путь, идущий впереди гроба кидает монеты для перевозчика душ и крошит хлеб для пса, охраняющего вход в загробный мир. Мама сказала, что эти монеты для Хирона, а хлеб — для Цербера, но она не смогла вспомнить, откуда это узнала и почему именно эти имена используются. Возможно, мама просто сама провела такую аналогию, потому что в греческой мифологии также: чтобы душа попала в загробный мир, ей нужно пройти через Цербера и дать монеты Харону, тогда тот перевезёт её через реку Стикс. Но удивительно, как отголоски греческой мифологии вписываются в марийский обряд.
На кладбище в свежевыкопанную яму мы положили несколько полотенец — тех, которые недавно складывали бабушке на грудь. Остальные забрали из гроба и раздали каждому прямо там, посреди могил, чтобы дальше использовать в быту. Интересно, что такой подарок прямо из рук покойника, в прямом смысле слова, воспринимается всеми как хороший, хотя обычно вещи, связанные со смертью и кладбищем, кажутся страшными и ритуально-отрицательными.
Сейчас мы расставались с бабушкой в последний раз — и уже насовсем. Тут было тяжелее всего, ведь эти дни прощания дома, по сути, были лишь репетицией. Всё это время мы ощущали бабушку рядом — просто в таком обличии, где душа и тело существуют раздельно. И вот теперь настал момент, когда нужно проститься навсегда и без отсрочки.
Первыми к гробу пошли односельчане и знакомые, а в конце уже ближайшие родственники. Мы забрали из рук бабушки иконку — её нужно вернуть домой и поставить в иконостас. Крышка гроба захлопнулась. Его спустили в яму, и все кинули в неё по горстке земли и монеты — они связаны с ритуалом выкупа земли. Как мне сказала тётя, нельзя выкупать чересчур, иначе в семье будет много покойников. Во время прощании все произносили «волгыдыште кошташ» (с марийского примерно как «ходи в свете») и «шер темын кошташ» (примерно «будь вдоволь сытым»).
Яму закопали. Могилу полностью, чтобы не было видно земли, обложили еловыми ветками — наверное, тоже чтобы мертвец не вернулся. Поставили столбик с табличкой, разместили венки. Теперь нужно было поесть прямо на могиле. Для этого на неё положили чистое полотенце и расставили тарелки с едой и закусками. Каждый из нас съел кусочек блина с посыпкой, обмакнув его в мёд, чтобы на том свете бабушке было «сладко». Повторился тот же ритуал с напитками, когда все отпивали по чуть-чуть из стакана любого, кто предложит.
Когда похороны заканчиваются, один человек, обычно близкий покойного, остаётся на кладбище. В полной тишине и одиночестве он делает 39 шагов от могилы вперёд и 40 шагов назад, наклоняется ухом к земле и прислушивается. Как приняли покойника ТАМ? Если слышатся пугающие звуки — плохой знак, а если тихие приятные — значит, душа умершего спокойна. Например, когда хоронили моего двоюродного дядю, его дочка услышала перелив колоколов и так поняла, что душа отца обрела покой. Ещё вместе с этим звуком ушедший как бы передаёт послание любимым, и, когда оставшийся близкий возвращается ко всем от могилы, он озвучивает эти «последние слова». Я сразу пожалела, что не вызвалась быть этим посланником. Нет, я не испугалась — просто растерялась в моменте и мысли были в тумане.
Покидая кладбище, ни в коем случае нельзя оглядываться, что бы ты ни слышал и кто бы тебя ни звал. Жутко подумать, что действительно можно услышать потусторонний голос. Ещё с похорон дедушки я запомнила этот наказ, и в моей голове он отложился как самый строгий из всех. Допустишь ошибку — и по твоей вине кто-нибудь может умереть.
После похорон все вернулись в дом покойной. На входе нас встретили с ведром тёплой воды и ковшиком. Нужно умыться — символически очиститься от смерти. Ну, и по-настоящему вымыть лицо и руки с мылом после контакта с кладбищенской землёй. Первыми в дом впускают копальщиков, затем всех остальных. Скорее всего потому, что их миссия связана с пересечением границы мира живых и мира мёртвых, поэтому более опасна и уважаема.
Мы ещё раз помянули бабушку. Поели, убрались и поехали по домам. Но на этом весь длинный процесс похоронного обряда марийцев не заканчивается — следующие этапы наступают сначала на седьмой, потом на сороковой дни после смерти.
Седьмой и сороковой дни
Седьмой день после смерти почти не отмечают. Мы собрались ближайшими родственниками за небольшим накрытым столом, поставили свечки перед иконами и поминали бабушку до тех пор, пока они не догорели.
Сороковой же день по своему размаху похож на день похоронный. Его обязательно нужно отмечать в доме покойного.
Сначала дядя поехал на кладбище и там вслух позвал бабушку домой. Важно позвать конкретного человека, иначе «поедут» все покойники с кладбища. Мама рассказывала мне, что однажды машина как будто не смогла даже сдвинуться с места от количества севших в неё душ.
Захожу в дом умершей бабушки, а мне: «Вот и внучка моя, Катюша, приехала». Да, это она — сидит во главе стола и разговаривает со всеми как полноправная хозяйка. Эта марийская традиция цепляет меня сильнее всего. На один день житель деревни, похожий на усопшего, становится им. «Актёр» надевает его одежду, ко всем обращается от его лица, сидит во главе стола и как бы отмечает свой праздник. Очень похоже на день рождения, только в этом случае — день перерождения. Именно эта «игра» больше всего запомнилась мне во время сорокового дня дедушки. Я помню, как «актёра» сводили в баню, одели в дедушкину одежду и весь вечер обращались к нему дедушкиным именем. Мне было шесть, и в тот момент всё казалось просто странностью взрослых. Сейчас же, на сороковой день бабушки, я испытывала радость от того, что меня в последний раз называют «внучка», но в то же время это приносило мне и горечь.
Захожу в дом умершей бабушки, а мне: «Вот и внучка моя, Катюша, приехала». Да, это она — сидит во главе стола и разговаривает со всеми как полноправная хозяйка. Эта марийская традиция цепляет меня сильнее всего. На один день житель деревни, похожий на усопшего, становится им. «Актёр» надевает его одежду, ко всем обращается от его лица, сидит во главе стола и как бы отмечает свой праздник. Очень похоже на день рождения, только в этом случае — день перерождения. Именно эта «игра» больше всего запомнилась мне во время сорокового дня дедушки. Я помню, как «актёра» сводили в баню, одели в дедушкину одежду и весь вечер обращались к нему дедушкиным именем. Мне было шесть, и в тот момент всё казалось просто странностью взрослых. Сейчас же, на сороковой день бабушки, я испытывала радость от того, что меня в последний раз называют «внучка», но в то же время это приносило мне и горечь.
В доме установили дощечку со свечами. Каждый пришедший на «праздник» должен прикрепить к ней свечку с особыми словами. Тут всё как и в первый день похоронного обряда — слова должны рождаться из внутренней скорби, но, как я поняла, больше из любви и благодарности, чем из сожалений. После сказанных фраз становится легче, ведь ты знаешь, что с помощью всех обрядов они обязательно дойдут до адресата. Чем просто сказать их в воздух, лучше сделать это ритуально, чтобы точно быть услышанным.
В доме установили дощечку со свечами. Каждый пришедший на «праздник» должен прикрепить к ней свечку с особыми словами. Тут всё как и в первый день похоронного обряда — слова должны рождаться из внутренней скорби, но, как я поняла, больше из любви и благодарности, чем из сожалений. После сказанных фраз становится легче, ведь ты знаешь, что с помощью всех обрядов они обязательно дойдут до адресата. Чем просто сказать их в воздух, лучше сделать это ритуально, чтобы точно быть услышанным.
У входа образовалась небольшая очередь, потому что пока не поставишь свечку — не можешь пройти к столу. Наша доска была небольшого размера, поэтому достаточно быстро заполнилась, и новым гостям приходилось ждать, когда догорит какая-нибудь из свечей, чтобы поставить свою. Недогоревшие нельзя самим тушить или убирать.
Снова накрывается традиционный поминальный стол, полный ритуальной еды и напитков. Всем собравшимся за ним гостям мама и тётя раздали по прянику, чтобы мы его один раз откусили и вернули. Я так и не узнала, почему именно пряники, но суть в том, что угощение — для умершего, и его должно быть 40 штук как дней. Вечером надкусанные сладости отдали дворовой живности. Напитки, как и в день похорон, не допивали, а делали глоточек и передавали друг другу по кругу. Остатки из стаканов мы выливали в большую трёхлитровую банку, в которой под конец вечера образовалась убойная смесь из крепкого алкоголя, сока, вина и других напитков. Эта жидкость у марийцев считается одной из самых магических и целебных. Она может излечить любые телесные болезни. Некоторые даже хранят «напиток» дома и умываются им наподобие святой воды.
Застолье закончилось, когда до рассвета оставалось минут 40. Следующий ритуал важно было сделать именно до начала светового дня, иначе душа покойной не уйдёт обратно на тот свет. На провод у нашего окна прилетела деревенская ласточка и начала громко петь. «Это бабушкина душа нас поторапливает», — сказала мама.
Мы взяли доску с огарками свечей, трёхлитровую банку с ритуальной жидкостью и пошли на перекрёсток. В доме остался один человек, чтобы вновь услышать волю умершего и передать его слова. На перекрёстке первым делом нужно сжечь огарки свечей и доску, а ещё важнее — проследить, чтобы всё догорело до конца. Беда, если недоброжелатели украдут даже каплю воска одной свечи с сорокового дня. С её помощью можно навести на семью умершего сильнейшее проклятье или порчу. Вообще, как ни странно, достаточно много ритуалов похоронного обряда марийцев связано именно с будущим родственников покойного, а не с его собственным прошлым. Например, на перекрёстке во время сжигания огарков все должны умыться смесью из трёхлитровой банки и мысленно загадать для себя любое желание. Ещё обязательно нужно ритуально закусить едой, взятой со стола.
Я хорошо помню этот светлый момент. Странно, но он действительно был каким-то безмятежным, с ощущением того, что всё идёт правильно. Солнце уже мягко светило, пели птицы, рядом была вся семья. Во время обряда мы с заботой распределяли, кто и какую ритуальную пищу будет есть: кому-то досталась конфетка, другому — кусочек блина. А самое главное, мы успели проводить бабушку.
Когда мы вернулись с перекрёстка, тот единственный, кто оставался в доме, рассказал нам всем по очереди, что передали «с того света» — слова напоследок, наставления и пожелания. Этот обряд может стать целительным для родных, если при жизни не удалось проститься с ушедшим. Слова, конечно, всегда банальные: из разряда «не болей» и «хорошо учись», но немного веришь, что их передаёт именно тот самый дорогой человек.
Так заканчивается сороковой день. Но связь покойника с миром живых, особенно с родственниками, не обрывается. Его поминают, ставят за него свечки в церкви и ходят на кладбище в родительскую субботу. А ритуалы «подслушивания» могилы, как бы совместный приём пищи, подношение одежды для умершего показывают полную уверенность марийцев, что загробная жизнь существует и практически не отличается от нашей.
Что немного удивляет — родственники ушедшего часто загадывают у него свои желания. Бабушка всегда просила за нас с братом у дедушки. Таким образом покойник — как чаще всего бывает, пожилой человек — становится не просто умершим близким, но и хранителем рода. Покидая этот мир, он как будто приобретает иную оболочку, становится духом мифологического характера, не призраком. Человека больше не существует, но одна из его частей — незнакомая близким, потусторонняя — всегда незримо будет рядом. И если честно, это подбадривает, намекает на цикличность и вечность, а не на конечность.
Что немного удивляет — родственники ушедшего часто загадывают у него свои желания. Бабушка всегда просила за нас с братом у дедушки. Таким образом покойник — как чаще всего бывает, пожилой человек — становится не просто умершим близким, но и хранителем рода. Покидая этот мир, он как будто приобретает иную оболочку, становится духом мифологического характера, не призраком. Человека больше не существует, но одна из его частей — незнакомая близким, потусторонняя — всегда незримо будет рядом. И если честно, это подбадривает, намекает на цикличность и вечность, а не на конечность.
Понаблюдав за жителями деревни, родными и собой, я поняла, что обряды для нас — не отголосок языческих верований, а поддержание связи с предками и акт уважения к роду. Никто из нас не обладает магическим мышлением, но во время марийских похоронных обрядов мы подмечаем знаки в природе и трактуем их по-своему. Так мы даём бабушке продолжить жизнь, ещё хоть как-то проявиться в земном мире. Мы показываем, что помним и уважаем её, а не просто «помянули покойника хорошим словом, схоронили и забыли». Именно уважение лежит в основе ритуалов: когда умерший находится в центре комнаты несколько дней, когда кто-то изображает его, когда мы заставляем себя есть перед покойником в душной комнате. Марийцы как бы говорят: «вы ещё с нами», а души в свою очередь им отвечают: «мы даже там заботимся о вас».
Я пишу «мы», потому что искренне считаю, что дело не только в крови, но и в мировосприятии, самоощущении, желании принимать это сообщество и чувствовать связь с ним — поэтому причисляю себя в том числе и к марийцам. «Марийскость» для меня проявляется, во-первых, в глубокой связи с природой, где бы ты ни находился: хоть в мегаполисе, хоть на горной вершине. Во-вторых, это скромность и умеренность во всем: не надо откусывать больше, чем сможешь проглотить. А, в-третьих, в оптимизме. Это видно даже в отношении к умершим — намёк на вечность, на жизнь после смерти. Загадывание себе желания во время похоронного обряда я трактую как светлый взгляд на мир. Не успел проститься с покойным? Ничего, вот скажи последние слова и прикрепи свечку к доске — он услышит. Переживаешь за его посмертные страдания? «Послушай» могилу — его там хорошо приняли, значит, душа спокойна. Вот тебе и волшебная смесь — умойся ею и загадай желание, точно сбудется! Главное, не отчаивайся, ведь мы, твои предки, всегда будем рядом. И обязательно случится рассвет, а перед ним птичка-бабушка прилетит и споёт тебе что-нибудь радостное.
27.11.2025
Спасибо, что дочитали до конца!
Понравился текст? Считаете эту тему важной? Тогда поддержите его создателей — айда к нам на Boosty!
хочу помочь Чернозёму
Спасибо,
что дочитали до конца!
что дочитали до конца!
