В сети вышел альбом Ingrian Tape — сложное хитросплетение электронной и акустической музыки, эмбиента и фольклорного пения, которое отправляет слушателей в двух, казалось бы, противоположных направлениях: в поездку в ссыльном вагоне по мрачной судьбе ижорского народа XX века и в то же время в фантасмагорическую прогулку по лесу из воспоминаний любимого дедушки
Автор Ingrian Tape Дмитрий Суругин родился в Москве, отучился на энергетика и в 2017 году переехал в Амстердам, где под псевдонимом Van Sur Les стал создавать электронную музыку и звуковое сопровождение для театральных постановок. На Сойкинском полуострове, родине его семьи по материнской линии с ижорскими корнями, он никогда не бывал, но всегда чувствовал связь с теми местами, а в дедушкиных стишках на непонятном языке находил что-то особенно притягательное. Попытка разобраться, что именно — привела Дмитрия к созданию музыкального альбома, который рассказывает сразу три истории: о депортации ижор в 1940-е годы, о судьбе одной советской семьи с Сойкинского полуострова и о переживаниях современного российского эмигранта, который боится больше не встретить близкого человека.
Что «звуки болотной трещотки» могут рассказать об истории XX века, почему работа над альбомом вселяет надежду в ижорский Ренессанс и как актуальные события добавляют новые смыслы в высказывания о прошлом — музыкант Дмитрий Суругин (Van Sur Les) объясняет в интервью «Чернозёму».
глава 1
«Подумал, что хочу принести дедушке радость»
Дмитрий Суругин (Van Sur Les). Фото из его личного архива
В начале интервью нужно тебя немного представить. Как ты сам себя позиционируешь?
Наверное, так — электронный музыкант из Амстердама, который через творчество исследует культуру своих ижорских корней.
Как давно ты занимаешься музыкой?
У меня нет никакого профессионального музыкального образования, но когда я ещё жил в Москве, мы с друзьями где-то в 16 лет сколотили группу «Мыс Желания». У меня отец геодезист, и он был в экспедиции на Новой Земле, где находится этот мыс. А темой творчества нашей группы было стремление души куда-то на север — отсюда и проистекало название. По жанру мы играли что-то похожее на «Аквариум». У меня было, наверное, 30−40 разных акустических инструментов, начиная от бубнов и синтезаторов до всяких калимб и так далее. Это был полулюбительский уровень, но каждое лето мы устраивали фестиваль у меня на даче в Балашихе. Приглашали много-много друзей и в течение выходных презентовали им всё, что сочинили за год.
В 2017-м я переехал в Нидерланды и стал уже больше погружаться в электронную музыку. Сначала писал в стол, потом выпустил первый сингл. Всё время практиковался, делал много разных проектов и за пару-тройку лет стал создавать нарративно-звуковое сопровождение для театральных постановок в Амстердаме.
Началось всё с музыкального поэтического перформанса, в котором на сцене читались стихи, они сопровождались движениями, а я играл живую электронную музыку. В зале оказались люди, кому это выступление очень понравилось — и они позвали меня в свои проекты. Сейчас мы с другом основали театральную компанию.
Очень своеобразный путь к ижорскому музыкальному альбому!
Идею о создании альбома я вынашивал на протяжении всего этого времени. Хотел, чтобы он был нарративным. Для меня музыка — это в первую очередь форма невербального сторителлинга, поэтому в итоге родился проект, в котором слушатель может от первой до последней песни как бы пройти путь по трём измерениям. Во-первых, по истории ижорского народа XX века. Во-вторых, непосредственно по истории моей семьи и моего дедушки. И, в-третьих, по моей личной истории, в которой я ощущаю разные параллели с судьбой ижорского народа.
Ты долго вынашивал идею авторского нарративного проекта, но почему темой для него выбрал именно историю ижорского народа?
Хотелось быть максимально честным в своей музыке. С детства я всегда чувствовал себя ижором, несмотря на то что вырос в Москве, в отрыве от культуры. Дедушка у меня ижор, и мы с ним очень близки. Моё внутреннее мироощущение до сих пор связано с теми местами, про которые он рассказывал, где прошло его детство.
Сейчас ситуация сложилась таким образом, что я не могу вернуться в Россию, а дедушка уже достаточно старый. Ему исполнилось 85 лет, он начинает забывать разные вещи. Мне очень больно, что я не могу приехать и физически быть рядом с ним. Поэтому хотелось найти способ что-то сделать по этому поводу, как-то помочь самому себе прожить дистанцию.
Дедушка тоже всегда был очень творческим, писал стихи. Он понимает язык музыки и творчества — и мне захотелось сделать ему приятное. Иногда бывает, что старички впадают в такое детское состояние, и когда у них всплывают воспоминания, то они в основном из детства. Я подумал, что хочу принести ему радость, ненадолго вернуть в светлое прошлое и, к счастью, это сработало. Когда скидываю ему музыку, вижу, как у него сразу происходит просветление. Он вспоминает родную речку, как гулял с мамой по лесу, собирал грибы, ягоды.
В общем, это мой способ пережить травму через творчество.
Обложка альбома Ingrian Tape и синглов из него
А ты сам когда начал уделять внимание своим корням?
Тут любопытный факт. У меня, получается, обе бабушки городские, в то время как один дед — ижор, а второй — тверской карел. Такая дремучая комбинация.
Бабушки выбрали себе мужей из лесов!
Да-да-да! Я всю жизнь нахожусь на этом стыке леса и города. Кажется, одно из европейских изданий писало про мой альбом: «Somewhere between forest and club culture» — что, по-моему, звучит очень забавно.
Отвечая на твой вопрос: я помню, как в детстве много времени проводил с дедом на даче в деревне в Тульской области. Он там с нуля строил дом своими руками, и я всё время ему помогал. Мне кажется, это такая характерная черта ижора — уметь всё делать самому и так тихо, спокойно строить что-то для себя очень ценное.
Тогда на даче он рассказывал мне разные стишки, и среди них был один про Микко — наполовину на ижорском, наполовину на русском. Оказалось, что это такой известный на Сойкинском полуострове [полуостров на южном берегу Финского залива в Ленинградской области, родина ижор — прим. «Чернозёма»] стишок для детей, который помогает им учить языки — сопоставлять русский и ижорский. А Мишей (Микко) вот как раз моего прадеда звали. Совпадение или нет — не знаю.
Mäni Mikko metsää
Пошёл Миша в лес
Tuli karhu vastaa
Встретился медведь
Mikko noizi ampumaa
Миша стал стрелять
Karhu noizi jooksemaa
Медведь — давай бежать
Пошёл Миша в лес
Tuli karhu vastaa
Встретился медведь
Mikko noizi ampumaa
Миша стал стрелять
Karhu noizi jooksemaa
Медведь — давай бежать
И когда дед мне его рассказывал, я понимал, что в нём есть какая-то другая культура, с которой в обычной жизни я не сталкиваюсь. Возможно, одна из причин, почему мне хотелось прочувствовать эту идентичность — стремление выделяться среди окружающих, быть немножко не таким как все. Не просто московский парень, а вот у меня есть корни из других мест. Но, к сожалению, в моём окружении никто не знал, кто такие ижоры. И в какой-то момент всё упростилось до финна. Все друзья говорили, что у Димы дедушка финн. Из-за этого сейчас мне важно подчёркивать, что ижоры — это не то же самое, что финны.
Дедушка Дмитрия на даче в Тульской области. Фото из личного архива
Что ещё ижорского было в жизни твоей семьи?
К сожалению, ассимиляция, которая происходила в Советском союзе, вогнала многие вещи в спящий режим. Дед и по документам записывал себя как русский. Мне кажется, он очень многое подавил в себе, из-за чего теперь сложно привести какие-то примеры из быта. Это проявлялось скорее в отношении к жизни, в каких-то чертах характера, творческом самовыражении. Возможно, в технике, по которой он строил дом. Не знаю, где он вообще мог это почерпнуть, когда не было интернета. У него все знания, что и как делать, были как будто бы сами собой.
У меня нет конкретных примеров, как мы отмечали ижорские праздники или как дед ткал некую одежду, готовил особенное блюдо. Наверное, всё было уже ассимилировано через советскость, что для меня делало его ижорскую идентичность ещё более интересной — хотелось пробраться сквозь ширму времени и помочь деду воссоединиться со своей изначальной культурой.
глава 2
«Печально, что они везде воспринимались врагами»
Дедушка Дмитрия. Фото из личного архива
Расскажи подробней о своём дедушке.
Он родился в 1941 году на Сойкинском полуострове в деревне Ловколово (также известной, по старинным переписям, как Лоукола) в семье, где было четверо детей. Его отец, то есть мой прадед, работал главой рыболовецкого колхоза, но началась война и он пошёл партизаном на стороне советских солдат. Немецко-фашистские оккупанты сожгли их деревню дотла, мою прабабушку и её четверых детей забрали в концлагерь в Эстонии.
Когда деду был один год, он оказался в концлагере Клоога. Вскоре финны, по договору с немцами, эвакуировали оттуда всех ингерманландцев, в том числе ижор, в Финляндию. Мужчины были на фронте, и в домохозяйствах не хватало рук, поэтому людей из концлагеря направляли в разные семьи работать на фермах. Насколько я понимаю, мою прабабушку никто особо брать не хотел, потому что кому была нужна в хозяйстве женщина с маленькими детьми, один из которых вообще грудной. Но в итоге и их отправили в Оулу, на север Финляндии.
Потом Финляндия капитулировала и согласилась отдать этих людей Советскому союзу. Их отправили поездами в СССР, но уже там — большинство депортировали в разные части Союза без возможности в течение долгих лет вернуться на родную землю. Так моя семья оказалась в Новгородской области.
Семья Дмитрия по линии матери. Фото из личного архива
Такая судьба коснулась многих ижор и ингерманландцев в целом. Печально, что они везде воспринимались врагами: и в Советском союзе, и в Финляндии. В СССР их подозревали в помощи финнам — так как язык похожий, они могли что-то переводить. А в Финляндии к ним относились с недоверием, потому что, в отличие от других ингерманландцев, они были православными, то есть исторически ближе к русским, вместе с Новгородской республикой воевали против шведов. Ни там, ни там не свои.
Но думаю, что история моей семьи немножко особенная из-за того, что дедушка был партизаном и даже по документам дважды похоронен. Он один раз как бы погиб в Беларуси, а потом оказалось, что выжил, и позже ещё раз умер в другом месте. То есть он числился сразу в двух братских могилах. Возможно, для советской власти это был некий знак, что вот они, наверное, не предатели. Поэтому моя семья уже в середине 1950-х смогла вернуться на ижорскую землю.
Родная деревня была сожжена, и они поселились в другой неподалёку, которая называлась Кайболово. Уже там дед провёл сознательное детство. Потом поступил в военную академию в Кингисеппе, начал карьеру военного, и его семья ещё поездила и пожила в разных уголках. Моя мама, например, родилась в Мурманской области, на Крайнем Севере. Даже был момент, когда они жили на Кубе. Побросало их по миру.
Две лодки на берегу деревни Логи, Сойкинская волость. Фото: А.А.Гречкин, 1926 г. | Фотоколлекция РЭМ
Были моменты, когда дедушка сам как-нибудь рефлексировал своё прошлое?
Помню, он всегда с трепетом, уважением и благодарностью относился к финнам. Для него был важен тот факт, что они забрали их из концлагеря. Потому что тех, кто там остался, массово расстреляли. Но в то же время у него была некая предосторожность к эстонцам. Он рассказывал, что, по воспоминания прабабушки, то есть его мамы, те относились к ним очень жестоко. Наверное, речь шла про полицаев, среди которых были эстонцы. От этого у него сложился к ним негатив. Ижоры не ожидали такого от своих соседей, для них это было болезненно. Дед тогда был совсем маленьким и вряд ли у него были личные воспоминания, но через мамину призму он всё воспринимал вот так.
В моём альбоме есть трек Klooga '43. Там нет слов, но есть очень тревожное ощущение. Я хотел передать через него то, как чувствую эту историю: когда ты оказываешься в концлагере с четырьмя детьми и не знаешь, что тебя ждёт дальше, не знаешь, где твой муж. А дальше идёт трек Kottii kottii, что с ижорского переводится как «Домой-домой». Там я хотел передать ощущения людей, сидящих в поездах и думающих, что они отправляются домой на родную землю. Но, глядя в окно, они начинают понимать, что рельеф, лес — уже не твой.
Общий вид залива у деревни Логи, Сойкинская волость. Фото: А.А.Гречкин, 1926 г. | Фотоколлекция РЭМ
В Kottii kottii ещё звучит мужской голос, который рассказывает о мыслях людей в тех поездах. Кто это?
Произошло очень интересное совпадение: я смотрел документальный фильм, и в нём историю про поезда рассказывал Дмитрий Харакка-Зайцев [глава ижорской общины «Шойкула», популяризатор ижорской культуры и языка — прим. «Чернозёма»]. В тот момент я осознал, что ранее не слышал об этом вообще ни от кого, кроме деда. А в фильме Дмитрий рассказывал, что главная черта ижорского народа — желание вопреки всему, любой ценой вернуться домой, на родную землю. Я это тоже чувствую: хотя никогда там не был, всё равно очень тянет туда.
Я начал общаться с Кешей. Он добавил меня в чат прибалтийско-финских языков, где я рассказал о своём проекте, предложил скинуть желающим послушать. Моё сообщение из чата кто-то перенаправил Дмитрию. И тот мне написал: «Привет! Я тоже Дима и тоже сойкинский ижор, давай познакомимся, пообщаемся». Я смотрю на это и такой — оу, это же тот самый Дима, чей голос я засэмплил! Как я скажу человеку, что он засэмплен? Знает ли он вообще, что это такое?
Мы с ним созвонились, общались целых три часа, делились опытом, ощущениями. Он знал про все места, которые я геолоцировал по стихам деда. То есть, я знал, что дед, когда был на севере Мурманской области, писал стихи о том, как скучает по дому, и там фигурировала речка Сума. И Дмитрий мне всё это завалидировал: «Да, знаем такие места, и вот фамилия дедушки — Федотов — тоже у нас распространённая». Он рассказал мне ту часть истории, которую я уже не знал.
Дмитрий — творческий человек, увлекается рунопением, поэтому мне был важен его отклик. Он сказал: «Когда другие люди поют или что-то делают в стиле нашей культуры, это не совсем то. А ты, как ижор, всё ощущаешь, и я это чувствую». В общем, он узнал во мне ижора, что для меня было важно.
Очень понравились его слова о том, что он хочет, чтобы у детей на ижорской земле была современная музыка, не только фолковая. У него мечта — чтобы дети шли и напевали что-то именно на ижорском, а не на русском или английском. Дмитрий даже предложил (но пока неофициально) сделать презентацию альбома Ingrian Tape в месте, где раньше была деревня моего деда. Потому что там рядом до сих пор живут люди, кто является потомками той же Екатерины Александровой [легендарная исполнительница ижорских песен — примеч. «Чернозёма»]. Для них может быть очень интересно услышать её голос в современной электронной музыке — мой альбом начинается с её голоса.
А что бы ты хотел, чтобы они распознали в твоём альбоме?
Нарратив альбома повторяет реальную жизнь. Ижорский язык в треках проходит через некую трансформацию, ассимилируется с русским. Начинается всё с ижорского, но последний трек поётся уже на русском — лишь с вкраплениями ижорского. Но что важно — заканчивается альбом всё-таки надеждой, распевом ижорской фразы: «Oma maa Inkerin maa», как бы «О моя земля, ижорская земля». И потом ещё фраза на русском: «Песня льётся сама». То есть на нашей собственной земле песня сама льётся.
Ижорские рыбаки Кингисеппского уезда. Фото: Давид Золотарев, 1926 г. | Коллекция РЭМ
Весь альбом я немного играю с двумя слоями: настоящего исторического и моего воображаемого, воссоздающего кусочки истории, которые мне неизвестны. Поэтому в Ingrian Tape переплетены живые инструменты, настоящие барабаны, контрабас, дульцимер, скрипка, и звучащий в моментах синтезатор. Возникает эффект зловещей долины — он осознанный. Такой творческий приём — играться между настоящим звучанием и электронным, найти баланс между памятью и воображением. В том возрасте, как сейчас у дедушки, наша память так и работает. Какие-то вещи замещаются, какие-то додумываются.
Ты говорил, что дедушка тоже писал стихи. Какие-то его строки вошли в альбом?
Нет, никакие, я в итоге решил для себя, что он очень стеснительный. Хотя теперь думаю, может, зря я так сделал. Возможно, ему понравилось бы, используй я его стихи в альбоме. Но уже поздно.
Дед писал стихи на русском. На ижорском их или не было, или я не слышал. Свои тексты он отправлял моей маме, а она читала их на видео и присылала мне. Мне запомнился один стих — про то, как дед оказался на севере и был полон восхищения от того, с чем там столкнулся. В другом стихотворении, написанном год спустя, север уже стал для него как бы каторгой.
глава 3
«Начинается бодрая электронная музыка, но потом оказывается, что тебя заманивали»
Дмитрий Суругин в процессе работы над альбомом Ingrian Tape. Фото из личного архива
Расскажи подробнее, как альбом Ingrian Tape устроен изнутри?
В Ingrian Tape две основных части. Начинается он более электронно, в первом треке Kadoi используется голос Кадой (Екатерины) Александровой и разные сэмплы. Например, лес, шум повседневных дел. Много чего можно услышать из ижорского быта, если прислушаться. Для меня было важно воссоздать биты из звуков, которые я записывал в прибалтийских лесах.
Голос Екатерины Александровой звучит из архивной записи свадебной песни Maarojani, sizojani. Она про то, как девушка поёт про свою сестричку, которую отдают замуж. Она как бы прощается с ней и с теми временами, когда они много времени проводили вместе, были близки.
Жених и невеста перед венцом в деревне Глинки, Сойкинская волость. Фото: А.А.Гречкин, 1926 г. | Коллекция РЭМ
Второй трек называется Tapio. Это финский и ижорский дух леса из «Калевалы». В нём я пытаюсь передать идею: а что если создать современную песню на ижорском, которая имела бы шанс стать хитом. Этот трек очень жизнеутверждающий и отражает момент в 1930-х годах, когда была создана ижорская письменность, изданы ижорские учебники, мог произойти расцвет культуры за счёт новых книг, песен. Но в конце всё обрывается и происходит Klooga '43, то есть третий эмбиент-трек с ощущением концлагеря. Он выступает как некий переход ко второй части альбома.
А чей женский вокал мы слышим в Tapio?
Песню исполняет финская певица Эмми Куиттинен, которую я нашёл через Deep Research. Я запустил ChatGPT Deep Research, задал промт, что хочу сколлаборировать с певицей, владеющей ижорским языком, и он выдал мне результат, что есть такая Эмми, она живёт в Финляндии, делала исследование по карельским и ижорским рунным напевам, по скорбным песням.
Я ей написал. Тем же вечером она мне ответила: «Да, да, с радостью поучаствую, это важный проект». Я попросил её спеть так, как видел это сам, исходя из моей интерпретации фольклорной песни. Но она немного переделала под своё видение.
И эта песня запустила такое бурное обсуждение в чате лингвистов! Она сама по себе записана в XIX веке в деревне, где практически не осталось ижорского населения, в основном только финны. То есть изначально песня была записана со слов человека, который когда-то давно знал язык, но начал его забывать и как бы «финнизировался». А потом, получается, песня ещё раз прошла через интерпретацию финской певицы у меня на альбоме.
Сначала я расстроился, подумал, что трек даже не звучит как ижорский, но потом понял, что всё идеально ложится в нарратив истории. Ведь это и есть тот момент в Ingrian Tape, где начинает происходить трансформация настоящего языка — в такой преобразованный.
Да, возникает неожиданная параллель реальной истории песни с тем, как она создавалась для альбома.
В четвёртом треке Soikkola используется уже больше инструментов. Soikkola, Сойкко — название местности, где живут ижоры. Полуостров Сойкино, Сойкинский полуостров. В композиции звучит земля, которая осталась без людей, потому что их всех забрали.
Я увидел такую параллель: ижоры через многое прошли и страдали — и земля сейчас начинает страдать из-за того, что вырубают деревья. Там, где рыбаки исторически занимались промыслом, теперь строится порт Усть-Луга — большая боль для местных сегодня. В треке Soikkola я хотел передать грусть земли, повторяющую судьбу своего народа.
Что интересно — в треке звучит стук колёс, и мне Дмитрий [Харакка-Зайцев] рассказывал, как они тоже однажды делали спектакль, в котором он использовал стук колёс. И к нему потом подошла одна бабушка, спросила: «А это что? Те поезда, которые везут уголь в этот порт?». То есть текущие времена добавили нам новые смыслы.
Ижоры бросают жребий перед покосом в деревне Логи, Сойкинская волость. Фото: Давид Золотарев, 1926 г. | Фотоколлекция РЭМ
Следующие треки Ingrian Tape кажутся ещё более мрачными.
В пятом треке Kottii kottii добавляется голос Дмитрия [Харакка-Зайцева]. В нём мы возвращаемся к людям в поезде, которые думают в этот момент, что едут на родную землю, но на самом деле будут разбросаны по всему Союзу. Там есть такая эпичная фраза про лес, который уже не твой, и она заканчивается: «Никто вас здесь с распростёртыми объятиями не ждёт». Это, собственно, про ижор, которых не ждали ни там, ни здесь, им предстояло ещё пострадать.
А шестой трек Oma maa («Моя земля») — на русском языке. Он уходит в такой психоделический фолк, который длится шесть с половиной минут. В начале, как мантра, повторяются такие слова: «Я так хочу домой, но моего дома больше нет. Я так хочу к родным, но моих любимых больше нет. Построй себе другой дом, найди себе других людей. Я строю и ищу, но это всё не помогает». И потом кусочек, где поётся: «Не поспел, не застал / Omal maal, omal maal / Он сгорел — он пропал / Omal maal, kodimaal». Omal maal, то есть «на моей (своей) земле» — это небольшая отсылка к легендарной для ингерманладнских финнов, и отчасти для ижор, символической песне Omal maal.
«Не поспел, не застал. Он сгорел — он пропал» — может быть и про родной дом, и про мою боль, что я не могу быть с дедушкой. Он тоже догорает в каком-то смысле, а я боюсь, что могу не поспеть и уже не застать его.
Потом вступает «Tämä maa — veeraz maa / Та земля — не моя / Не моя — ты нема». Это переломный момент в песне: «Звук болотной трещотки доносится смутно, тлеет костёр и примята трава. Звонкой грозой мы потчуем этим утром, ведь не поспел ещё урожай». То есть у нас остались только духи предков — живых представителей народа практически нет, но есть ощущение, что совсем недавно что-то здесь было. Костёр ещё тлеет, трава примята. У нас ничего не осталось, чтобы дать вам как путникам, поэтому мы потчуем вас грозой.
Композиция заканчивается тем, что играет марш с тайко — это такие ритуальные барабаны. На протяжении всего альбома я держал напряжение, и тут происходит разрешение — поётся «Oo oma maa, Inkerin maa / Песня льётся сама», что можно интерпретировать и позитивно, и грустно. Если песня льётся сама, значит, уже никого не осталось, кто бы мог её петь. Но в то же время, кто-то ведь поёт? Может, духи предков, а может — те дети, которые сейчас изучают культуру. Остаётся надежда на Ренессанс. Когда это писал, я ничего ещё такого не знал — не знал, что не всё потеряно. После разговора с Дмитрием [Харрака-Зайцевым] у меня появилось гораздо больше надежды.
Дети из деревни Александровка, Сойкинская волость. Фото: А.А.Гречкин, 1926 г. | Коллекция РЭМ
Что в работе над альбомом было для тебя самым сложным?
Наверное, вот этот последний трек. У меня всё довольно активно шло и складывалось, было понимание, что в конце нужен русскоязычный трек, но с ним очень долгое время возникало какое-то сопротивление.
А потом прошлой весной у меня был грипп. Я лежал с температурой, и ко мне начали приходить мысли о том, что хочется сделать в альбоме. Решил, что запишу весь бред, который приходит. Не буду задаваться вопросами — просто сделаю.
Не знаю, как это устроено у других музыкантов, но у меня первая и вторая части альбома очень по-разному записаны, в разный период времени. Эмбиент-переход в Klooga '43 хорошо оправдывает эту разницу, он перезагружает слушателя.
Для последнего трека у меня огромная таблица в Airtable [сервис для создания баз данных — прим. «Чернозёма»] с сотнями строк, где я каждый кусочек инструмента сначала описывал каким-то ощущением, потом переводил в музыку — отдавал музыкантам, получал от них обратную связь и делал ещё четыре-пять итераций до итогового результата. А для первых двух треков, Kadoi и Tapio, никакой таблицы не было. Просто сел, услышал сэмпл, и сразу всё сложилось. С Эмми то же самое — она мне отправила вокал, и я просто его интегрировал. Процесс написания первой части альбома стал таким большим вдохновением, а во второй — работа с нарративом, которая шла медленно, сложно, в том числе в эмоциональном плане.
Дмитрий Суругин со своим дедушкой. Фото из личного архива
Ты, как автор, доволен результатом?
Когда я послушал альбом от начала и до конца, у меня сложилось очень тяжёлое ощущение. Начинается бодрая прикольная электронная музыка, но потом оказывается, что тебя так заманивали: «Пойдём пройдёмся со мной, послушаем вот такую классную музыку». А после Klooga '43 ты оказываешься в чужом персональном послании. Это интересно работает, но оставляет тяжёлый осадок. История про проживание травмы, поэтому странно было бы ожидать лёгкости в конце.
Задача была в первую очередь заинтересовать, чтобы слушателям хотелось копнуть глубже. У меня есть коллега, он индус — я дал ему послушать альбом. Потом он мне написал: «Так интересно! Я начал изучать историю ижор». Это подтверждает мою гипотезу, что в самом начале Ingrian Tape нужна была приятная точка входа — чтобы из неё уйти уже куда-то дальше.
15.05.2026
Спасибо, что дочитали до конца!
Понравился текст? Считаете эту тему важной? Тогда поддержите его создателей — айда к нам на Boosty!
хочу помочь Чернозёму
Спасибо,
что дочитали до конца!
что дочитали до конца!
