«Болота способны консервировать территорию на столетия, и теперь это позволяет развиваться»

Один из научных интересов учёного — то, как городская инфраструктура Тюменской области и местные жители адаптируются к болотистому ландшафту, что эти условия значат для городских индустрий и какое значение имеют для горожан.

Почему топи требуют от застройщиков творческого подхода, какие страхи у местных вызывает вмешательство в недра региона и что о территории может рассказать фольклор заболотных татар — в интервью Фёдора «Чернозёму».

Я считаю, что архитектуру нужно воспринимать как часть ландшафта. В своих лекциях я часто цитирую историка архитектуры Норберг-Шульца, который считал, что в типичной городской застройке воплощаются черты типичного природного ландшафта той или иной местности: «Чтобы понять, что за ландшафты „конкретизируются“, нужно поехать за город и увидеть их в более или менее первоначальном виде».

Тобольское Заболотье, которому мы с Ильёй Абрамовым посвятили главу в «Провоцирующих ландшафтах» — в нашем локальном контексте место очень известное. В Тюмени про Заболотье часто пишут журналисты, а для чиновников выезжать в Заболотье с инспекцией по зимнику — вообще давняя традиция, известная с XIX века, мы об этом писали. Я живу в Западной Сибири, болота здесь — повсеместный и повседневный ландшафт, а Заболотье — уникальная достопримечательность локального масштаба, и я не знаю, имеет ли она вообще аналоги. Похожие по масштабу памятники традиционного болотного природопользования существуют, например, в боливийской Амазонии (Баурес) или в Австралии (Будж-Бим), и там они пользуются заслуженной туристической популярностью. Естественно, мне хотелось привезти коллег-исследователей в наше Заболотье, описать эту удивительную часть ландшафта и плотнее пообщаться с теми, кто там проживает.

Рукотворные каналы на болотах, которые местные жители строят для перемещения и ловли рыбы — история, характерная не только для Тобольского района Тюменской области, но и для всего юго-запада Сибири, например, для окрестностей Тюмени, омского Прииртышья, озёр Барабинской степи. Территория распространения того, что татары Тобольского района называют «резки» или «копанцы» [рукотворные каналы на болотах — прим. «Чернозёма»], совпадает с границами их компактного расселения. Существующие в окрестностях Тюмени «копанцы» впервые фиксируются ещё на картах Семёна Ремезова [картограф и энциклопедист Сибири XVII-XVIII веков — прим. «Чернозёма»]. Причём те места, где их до сих пор можно обнаружить, часто совсем не изолированы — вы к ним от Тюмени можете доехать на машине минут за сорок. Мне кажется, подобный феномен ландшафта достоин определённого статуса, осознания и рефлексии, которая сейчас если и происходит, то довольно слабо. Тем более что часть известных ещё Ремезову исторических «резок», находившихся к северу от Тюмени на Тарманских болотах, была срыта тракторами в 1960—1970-х годах в процессе добычи торфа для первой городской электростанции.

Самыми обычными: пространственный анализ, карты, QGIS [ГИС-программа, которую часто используют исследователи ландшафтов — прим. «Чернозёма»]. Особенно здорово помогают спутниковые карты. Но принципиально важен выход в поле — нужно не только посмотреть своими глазами на то, как всё выглядит в ландшафте, но и поговорить об этом с людьми, потому что только они могут рассказать, что увиденное означает и как используется. То есть тут такое соединение: и социальная антропология, и историческая география, включающаяся в себя анализ пространства и тех источников, которые могут рассказать о территории. Вообще, в международном контексте, историческая география — это наука, которая объясняет происхождение современного ландшафта, но в России её чаще воспринимают как вспомогательную историческую дисциплину.

Мой главный интерес — это непрямые, неочевидные последствия болотного ландшафта. То, как он сказывается на больших городах, особенно на той их части, которая болотами уже не считается. Тюмень, как и все старинные западносибирские города на Иртыше и Тоболе, построена на возвышенном месте, вздымающемся над заболоченной поймой реки. Географ Борис Родоман назвал подобные ландшафты «вдохновляющие заречья». И сейчас эти города столкнулись с тем, что их «нижний» болотный ландшафт начинает застраиваться, перерабатываться и преображаться.

Недавно в журнале «Городские исследования и практики» у нас с группой студентов магистратуры «Концептуальная урбанистика» Тюменского государственного университета вышла статья о трансформации Зареки в Тюмени. Зарека — это большой район, который всегда был плоским, так как находится внизу в пойме реки Туры. И вот это типичный пример противостояния высокого города и низкого болота. В нашей статье мы предложили некоторые наблюдения как раз за этим — разобрали, какие там произошли девелоперские изобретения. Российские девелоперы знают, что в Тюмени сложился высоконкурентный и потому очень разнообразный, склонный к инновациям рынок. Например, при подготовке статьи мы работали с «Брусникой» — хотя их штаб-квартира находится в Екатеринбурге, история этого девелопера началась именно в тюменской Зареке, чем представители компании очень гордятся.

Сейчас в Тюмени высококонкурентный девелоперский рынок развивается в тех местах, которые до какого-то времени вообще не были заселены или были заселены нестабильно. Это им даёт необыкновенное преимущество. Я говорю не об экономике и не о деньгах — я говорю об архитектуре, о таком профессиональном изобретательстве. В таких местах застройщики имеют большую свободу в том, чтобы экспериментировать, потому что там, по сути дела, никто не жил (или очень долго никто не жил). Я не имею в виду Старую Зареку — это особый, с самого начала истории Тюмени заселённый исторический район, там сейчас почти нет высотной застройки, и я надеюсь, что так оно и останется. С этим районом надо работать особенно бережно. Но огромная часть поймы, которая сейчас уже тоже находится в центре города, была просто болотами и заливными лугами. И вот суть именно в этом сочетании: с одной стороны, ты можешь работать с чистого листа, а, с другой — это центр города и на него у тебя идут совершенно другие ресурсы, нежели на стройку где-нибудь на периферии. Я имею в виду внутренние ресурсы компаний, творческие, изобретательские. В центре же земля подороже, и поэтому всегда происходит какой-то креатив, большой процесс.

Видимо, сейчас в этих низовых районах «конкретизуется» какая-то тюменскость, уже в форме совершенно новых ландшафтов и домов заново рождается местный «гений места». Об этом хочется писать и говорить дальше. Болота способны консервировать территорию — и они её консервировали на столетия, пока Тюмень из маленького поселения превращалась в большой современный город. Теперь вот эта консервация позволила развиваться девелоперским компаниям, экспериментирующим именно на этих территориях, которые сочетают в себе одновременно центральность и природность.

Мои собеседники из девелопмента периодически говорят, что сами не понимают, какие у этого всего могут быть последствия, потому что в ходе строительства происходит большое воздействие на грунтовые воды, находящиеся в городе. Но, с другой стороны, у этих всех районов Тюмени есть столетняя история строительства дамб — именно благодаря им там сейчас можно жить. То есть все эти процессы происходят уже очень долго.

Безусловно, это очень сложный вопрос: нормально ли всё это и что за собой влечёт? Западно-Сибирская низменность изобильна водой и склонна к заболачиванию. Работая там, вы должны понимать, как будете справляться с водой. Но всё же неизбежно, что большой город попытается создать для себя более-менее твёрдую почву. Многие города это прошли, например, Лондон или Торонто с его оврагами, и внезапно стали такими урбанистически идеальными городами.

В Заболотье существует один очень тревожный нарратив — я думаю, фольклорный, потому что вряд ли он подтверждается какими-то фактами. Он связан с тем, что это юг нефтяного региона, и к нему проявляет интерес геологоразведка. Местные жители очень опасаются, что гаффская болезнь [острое пищевое отравление, вызванное употреблением рыбы, во внутренностях которой накопились токсические продукты — прим. «Чернозёма»], которая там периодически возникает, связана с техногенными вещами, с загадочными взрывами. Этот фольклорный мотив — выражение тревоги местных, опасающихся, что у нефтяников есть планы по их выселению с родных территорий.

Южнее же, где Тюмень — другая экологическая история, потому что здесь нет нефти. Для этих мест характерны два других экологических нарратива. Один из них про горячие источники, которые стали достопримечательностью Тюмени. Очень интересная история, в которой хочется разобраться подробнее, потому что горячие источники имеют «неестественное» происхождение, и получены в результате бурения геологоразведочных скважин. Их «открыли», когда начали проводить геологоразведку. Потенциально это идеальный природный ресурс, потому что скважины можно продолжать бурить, если понадобится, масштабы там не такие, чтобы повредить подземному морю, зато они помогают нашей туристической индустрии. Мне очень нравится этот креативный проект, потому что он возвращает нас к Норберг-Шульцу и истории о том, что в местах всегда проявляется какой-то дух их ландшафта. Горячие источники — это ещё одно, довольно неожиданное, проявление гения нашего места.

С горячими источниками также связан другой постоянно возникающий местный нарратив, отсылающий к тому, что Тюмень — море, связана с морем, связана с такими коммуникациями, которые внезапно могут унести тебя очень далеко. То есть, с одной стороны, мы в самом сердце материка, с другой, у нас здесь такие реки и такие вокруг связанные с водой феномены, что наводят на мысль о чём-то совершенно прибрежном. Съезжая с Урала в Тюмень, вы буквально оказываетесь на берегу всего этого плоского материка — потом в районе Красноярска снова начинаются горы. Так что отсюда это воспринимается как такое Тюменское мировое море.

Подземное море Тюмени — вещь очень укоренённая в местном тексте. Когда туристическое агентство нашей области начало развивать геотермальное направление, этот нарратив был снова задействован, и, кажется, очень зашёл всем тюменцам. Маркетинговый нарратив региональной туристической индустрии очень удачно попал в какую-то настоящую правду о месте, «конкретизировал» действительно существующую черту местного ландшафта.

Второй экологический момент — торфяники, срытые в процессе освоения 1960−1970-х годов. По сути, это огромные срытые болота, по площади больше современного города, которые сейчас становятся селитебными [предназначенными для строительства зданий — прим. «Чернозёма»]. Сейчас иногда даже не понимаешь, что вся эта территория, на которой живёт огромное количество тюменцев — срытые болота.

Торфяники — тоже особый ландшафт, который присущ нашей территории и мне очень нравится. Их история, их обработка, их превращение в такой квазиприродный ландшафт — интересная и до сих пор не рассказанная вещь, даже уже немного подзабытая. Но она про уничтожение ландшафта, уничтожение уникальных резок.

Сибирско-татарский фольклор — очень богатая вещь со многими повторяющимися мотивами. Могу порекомендовать составленную Гульсифой Бакиевой великолепную книжку «Легенды, мифы, предания Заболотья», которая собиралась примерно в то же время, [что и «Провоцирующие ландшафты»]. В сибирско-татарском фольклоре болота и резки часто связаны с тем, что фольклористы называют «мифами о создании». Большая часть историй связана с тем, как некий эпический персонаж или персонажи выкопали эти каналы в далёкие времена для каких-то своих целей. О чём это говорит? Не знаю. Возможно о том, что для местных жителей, которые до сих пор рассказывают такие легенды, эти резки на болотах — старинные и не всегда понятные вещи, как и для нас.

В общем, мне — как человеку, который любит ландшафты и всегда хочет узнать о них побольше — нравятся мифы, объясняющие происхождение мест, те черты ландшафта, которые ты перед собой видишь, рассказы про болота, про озёра. И такие фольклорные истории характерны для сибирско-татарского региона — там действительно богатый местный фольклор.

Такой сибирско-татарский фольклорный комплекс есть и у окрестностей Тюмени. Возможно, если бы я был сибирским татарином или хотя бы говорил на сибирско-татарском языке, то знал бы гораздо больше и это не было бы таким удивительным для меня. Сибирско-татарский регион — такая страна в стране. Когда вы там оказываетесь, то понимаете, что у неё есть совершенно чёткие границы, чёткий тип ландшафта и, конечно, есть люди, любящие свою деревенскую жизнь. В долинах Тобола и Туры, в долине Иртыша до Омской области, как правило, нет заброшенных деревень — там живут люди, склонные к такому сибирскому деревенскому образу жизни. Это само по себе примечательно и то, чем можно гордиться.

Когда шла работа над «Провоцирующими ландшафтами», была пандемия. В итоге по книге это не очень заметно, потому что в процессе её составления мы ещё не осознавали масштаб ситуации. Но, в принципе, пандемия накладывает отпечаток на всё, что сказано там в текстах, хотя теперь уже трудно описать этот отпечаток конкретнее. Наверное, я могу сказать о каком-то общем впечатлении.

В «Декамероне» есть знаменитая история про то, как юноши и девушки уехали из Флоренции во время эпидемии чумы и на загородной вилле стали рассказывать друг другу истории. «Провоцирующие ландшафты» в каком-то смысле такой же «Декамерон» — истории про то, как мы [вместе с другими авторами книги] уехали из города во время пандемии и стали рассказывать друг другу про тот ландшафт, который нас окружал.

Во всех этих наших экспедициях и когда мы готовили книгу было некое ощущение, что за тобой стоит вечность, какое-то фундаментальное событие рассказывания историй. Такая рамочная конструкция как в «Декамероне». Очень часто ты ощущал, что оказываешься в каком-то очень важном месте с очень важными людьми, которые должны были это тебе сказать. В Заболотье происходило много такого, что мы совершенно не ожидали увидеть и услышать. Придя с одной конкретной целью, мы вдруг поняли, что ушли не только с ней, а со всеми этими историями. Может быть, поэтому читателям эти главы «Провоцирующих ландшафтов» так нравятся.