«Понятие болота в русской и хантыйской культурах совершенно разные»

Она занимается хореографией, шьёт национальную одежду ханты на заказ. В разные периоды жизни Евгения уезжала из родной деревни в Ханты-Мансийск, Москву, другие города, но так или иначе что-то вынуждало её вернуться в родной Ванзеват, а образ болота — сопровождал через все переезды и жизненные перипетии.

Чем понятие болота в культуре хантов отличается от остальных, как родной ландшафт формирует художественный взгляд и как названия трясин сохраняют трудное наследие — Евгения рассказывает нам в интервью.

Я родилась в семье рыбака-охотника в деревне Ванзеват [сейчас это село — прим. «Чернозёма»] на севере Ханты-Мансийского округа. Раньше это был Берёзовский район, а сейчас — Белоярский. Это самая северная точка ХМАО, их приравнивают к районам крайнего севера. Ванзеват находится на берегу Оби — и вот там рядом очень много «соров», то есть болот. Поскольку папа рыбачил и работал на катере, моё детство связано с рекой, водой.

Ванзеват по-хантыйски называется Воньщавәт. Мне больше всего нравится версия о том, что этимологически это название связано со словом «воньщ». Если говорить о топонимах, то в языках коренных народов названия всегда давались не просто так, из головы, а по какому-то конкретному событию. Раньше рыба плыла по Оби нереститься в ванзеватские «сора». Отсюда и название деревни. Сейчас из-за деятельности человека по добыче природных ресурсов рыбы не стало.

Самое близкое к моей деревне болото по-хантыйски называется «мув хаԓум нёрум» — дословный перевод «болото мёртвой земли». Это гидроним и тоже несёт свою суть в названии. Был такой период, когда в нашем поселении скрывались беглецы из сталинских лагерей — люди бежали и селились у нас среди болот. Там они умирали, было много смертей, поэтому хантыйские люди так болото и назвали. По этому названию мы можем восстановить историческое событие. Даже если о них никто уже не помнит — есть название болота. Я бы не узнала этой истории, если бы не стала искать название по-хантыйски.

Я всю жизнь любила танцевать, и в 8 классе узнала о том, что в окружной столице, в Ханты-Мансийске, открывается Центр Студия для одаренных детей севера и там будет хореографическое отделение. Мне захотелось попробовать сделать хореографию своей профессией. Мы с мамой поехали в Белоярский, там я на отлично сдала вступительные экзамены и потом уехала в Ханты-Мансийск. В городе было несколько периодов, я возвращалась в Ванзеват, заканчивала 11 класс, потом поехала учиться в ЮГУ, на журналистику.

На протяжении 10 лет я ездила к маме в деревню в отпуск, и в один год поняла, что тело захотело танцевать и к морю. Я взяла дочку и поехала в Крым. Там я встретила мужчину, высокого, голубоглазого. В 2015-м в Москве я получила диплом режиссера, мы расписались с мужем и приехали в Ханты-Мансийск.

Прожили 8 лет в Ханты-Мансийске, а когда наступило время учить детей, вернулись в Москву. При этом я продолжаю шить хантыйские платья на заказ, моя хантыйская жизнь у меня в руках осталась. Я научилась шить у бабушки — в моём роду все женщины шили.

Очень яркие воспоминания о том, как мы в осеннее время с бабушкой ходили на болото собирать ягоду. Бабушка сама шила традиционные «наберушки» — по-хантыйски «воньщуп». Они бывают разные: тканые на повязочке, берестяные спереди на груди — в неё очень удобно ягоду собирать. Бывают ещё такие берестяные рюкзаки как короба сзади — по-хантыйски «хинт». Они очень лёгкие, практически невесомые, и экологичные.

Помню, когда мне было три годика, бабушка сшила мне очень маленькую наберушечку — ведь маленький ребёнок по ягодке всего собирает. При этом бабушка эту наберушку орнаментировала — это было выскабливание по бересте. У самой бабушки был огромный «хинт», 10-ти литровый. Вот мы с этими хинтиками, в резиновых сапога отправлялись на болото. Бабушка в свой хинт всегда клала и что-нибудь съестное.

И с родителями, и с бабушкой мы приходили в лес, собирали ягоды, а потом разводили костер — но только так, чтобы после себя ничего не оставить — и заваривали чай. Брусника была в лесу, а на болотах вот именно клювку и морошку собирали. Клюква была такая сочная и мягкая! Когда её в рот кладёшь, раскусываешь — внутри белая мякоть.

Зимой мы наполняли ягодами огромные бочки для воды. Они стояли у нас на улице в кладовке в 40-градусной мороз. Получались такие холодильники, которые не требовали электричества. Я помню, как мы раздетые выскакивали в холод и бежали в эту кладовку. Брали какую-нибудь металлическую тарелку или кружку, перегибались через эту бочку, набирали полную тарелку ягод и забегали домой. Потом ели их как мороженое. Это же натуральные витамины. Вот я сейчас в Москве, конечно, скучаю по северным ягодам.

У меня жизнь так складывалась, что я всё время возвращалась в деревню. Когда у меня родился сын, второй ребёнок, я подумала, что не хочу выходить обратно в театр и что нужно что-то менять в своей жизни. В декретном отпуске я решила попробовать вернуться в Ванзеват — там в сельский дом культуры нужен был художественный руководитель. И мы туда приехали.

Я всегда очень любила ходить в лес — он от нашего дома совсем недалеко находится, через болото. Так что теперь я ходила в лес с сыном. Он был маленький, я его сажала на снегокат, и мы шли через всё это болото. Там была накатанная буранами дорога — на них охотники ездят. Вот однажды мы с сыном гуляли с одного края болота до другого, до леса дошли, там погуляли. Обратно едем в деревню, я смотрю — какие-то следы, вроде собачьи или не собачьи… Потом в деревне узнала, что это медведь-шатун вышел из берлоги, и близ деревни его собаки гоняли. А я так легкомысленно с ребёнком гуляла. Казалось бы, современная жизнь, а тут буквально пять минут — и ты выходишь в дикую тайгу, где медведи.

Именно в тот период я делала много фотографий. Ходила в лес и фотографировала этот удивительно белый-белый снег, серебряный мороз. Деревья на болоте очень хрупкие, утончённые. Мне кажется, с помощью этих фотографий что-то удалось уловить. Болото действительно разное в каждое время года, в каждое время суток — такое необыкновенно разнообразное.

Есть летняя история из того же периода. Когда мы переехали в Ванзеват, то жили там в учительском доме рядом с Домом культуры. Однажды я развешивала на улице бельё и услышала, как на болоте кричат лебеди. Этот крик лебединый меня так поразил. Я подумала, что ради этого лебединого крика, только ради него можно приехать в деревню, здесь жить и работать. Это какой-то пронзительный момент, когда ты чувствуешь связь себя с большим миром, с природой — эту общую связь жизни. В городе такого не услышишь — и не почувствуешь. Этот лебединый крик просто наполняет повседневность, рутину.

Но на самом деле это не рутина — это потребность, чтобы продолжать жизнь, чтобы поддержать свою семью. Когда мы в рутине, когда мы как роботы делаем всё машинально, когда усталость женская, когда эта посуда, бельё — мы как будто бы становимся мёртвые. А лебединый крик нас пробуждает, и мы вдруг снова становимся живыми. Можно ведь и бельё стирать, и понимать, что это поддерживает жизнь, поддерживает здоровье семьи. Этот крик тогда пробудил меня к жизни — я в этот момент живой стала.

Поработала я так в деревне и вдруг поняла, что зарплата маленькая и что это не моё. Я вспомнила тот период, когда была в Крыму, как насыщенно и ярко проживала там жизнь. Подумала, что если вернусь туда, снова это обрету. Я забрала детей и поехала жить в Крым. Муж с нами не захотел.

Там я искала эту наполненность, но, конечно же, не нашла. Моя мама прожила всю свою жизнь в Ванзевате и была против того, чтобы мы переезжали. В Крым мы приехали в августе, а в январе мама внезапно умерла. Получается, она своим отходом нас развернула обратно в Ванзеват.

Мы очень быстро помчались назад: из Феодосии приехали в Симферополь, потом из Симферополя — в Москву, там нас встретил муж, пересадил на рейс из Москвы в Тюмень, из Тюмени — в Ханты-Мансийск. Потом из Ханты-Мансийска мы прилетели в посёлок Белоярский, забрали маму и на машинах поехали в село Полноват. Уже из Полновата на буранах добирались по застывшей Оби в Ванзеват. По-хантыйски говорят, после смерти человек «ԓув ԓонха йис» («он духом стал»). Когда ушёл папа, на 17 лет раньше мамы, бабушка сказала: «Папа стал духом. Если будет нужна вам помощь, попросите. Он поможет». Ушла мама — она стала духом и нам эту дорогу открыла, чтобы мы гладко всё успели.

Я приехала в деревню, похоронила маму и стала жить её жизнь. У мамы было большое хозяйство, собачки-кошечки, лошади, коровы, дом с печкой, где мы с детьми и поселились. Такая тяжесть навалилась. Я сама маленькая: всего метр сорок пять ростом и сорок килограммов веса, а стала воду на себе носить. Знаете, когда человек старший в роду уходит, говорят, что всякие тягости переходят следующему поколению. Мне кажется, так и есть.

Мы же в таёжную деревню — прямо с моря приехали, ещё и тяжесть после ухода мамы навалилась. Меня спасал лес. Я прямо по болоту шла-шла-шла, в лесу падала и беззвучным криком очень долго кричала, выпускала из себя это невозможное. А почему беззвучно? Потому что нас так растили бабушка и родители, воспитывали, что в лесу нельзя кричать. Мы же не одни — там в лесу и звери, и разные сущности живут.

Такая-то вот связь получилась. В тяжёлые времена болота и лес меня спасали, я там какую-то поддержку находила, для меня это была разрядка. Жизнь — она всегда смертью заканчивается, и благодаря смерти мы эту жизнь начинаем чувствовать.

Пока вы задавали свой вопрос, у меня взгляд на мой хантыйский нож упал. В московской квартире я пользуюсь хантыйскими ножами — они острые, в ножнах из дерева, покрытых природной краской. Их сделал Яков Тарлин.

Сейчас я понимаю, что природа воспитывает вкус. Человек, который живёт в городе, ходит в музеи, галереи, напитывается искусством — так он формирует свой вкус. Мой же вкус сформировала природная среда. Болота очень повлияли, потому что это же необыкновенное сочетание красок! Зимой — это одно сочетание, летом — другое, осенью — там красные ягоды, листья, мох. Они очень-очень тонко сочетаются между собой, и в творчестве это отражается.

Сейчас я выполняю заказ — шью хантыйское платье. Оно из льна морского цвета. К этому льну я подобрала полоски белого и бордового цвета — в хантыйских мотивах есть такой любимый цвет, называется «воњщәмут кăԓы». Это переводится на русский как «кровь брусники», когда она даёт сок. Встречала я как-то отрез батиста вот этого брусничного цвета и не купила. А таеперь во многих магазинах в Москве и в интернете его ищу, но найти не могу. У меня работа стоит, потому что я хочу именно этот цвет. Работа долгая, ведь я понимаю, что человек это платье будет всю жизнь носить — конечно, хочу сделать всё идеально.

У сестры моей бабушки лежит платье — там такое потрясающее сочетание цветов. Как будто совершенно разных, но она так искусно их сочетала в этом платье. Я недавно смотрела картины мансийского художника Константина Панкова [Панкова часто относят к ненецким художникам, он родился в посёлке Саранпауль Берёзовского района, его отец ненец, а мать — манси — прим. «Чернозёма»]. Он учился в институте имени Герцена, ходил в художественную студию, и учителя обратили внимание на его умение рисовать. Панков участвовал во Всемирной выставке в Париже. И вот в его картинах я увидела те же самые цвета с платья моей бабушки! Это удивительно!

Через столько времени я начинаю понимать формирование вкуса от мастера, от природы. То, как Панков искусно сочетает цвета — это безусловно влияние природы. Той среды, где он жил. Сейчас мы оторваны от природы, и на нас влияет современный мир, а тогда люди жили в природе. Моя бабушка жила так, что после неё не оставалось мусора, всё было экологично: выходили из своего жилья, тут же их природа встречала. Смотришь на ту одежду, которую они шили, те инструменты, которые создавали, утварь, ножи — это всё произведения искусства, где природа оставила след.

Вспомнила такую историю. В Москву пригласили один ханты-мансийский театр, чтобы выступить в павильоне «Роснефти», а театр не смог приехать, потому что был на гастролях. Директор театра предложил мне найти артистов и выступить. Я организовала своих детей — дочь и сына. Театр закупился гитарами, один инструмент остался нам, и я его отдала сыну. Играть сын не умеет, но однажды сидит, пытается играть и говорит: «А это охотник идёт по болоту». Я в этот момент так удивилась, что «охотник идёт по болоту» — он ведь [в осознанном возрасте] никогда на болотах не был, никто его этому не учил. Я поняла, что это генетика. Муж ещё смеётся, говорит: «Что ему там на болоте? Лягушек искал?». Тут я уже подумала, что понятие болота в русской и хантыйской культурах совершенно разные, природно разные. Тут в Москве есть болотная местность, где действительно квакают лягушки. У нас — другое болото, через него можно пройти. Сын это узнал через инструмент.

В нашей современной культуре, и русской в частности, болото связано с выражениями: «ну что ты живёшь, как в болоте?», «затягивает как болото», «тащить бегемота из болота»… То есть болото отрицательное, затягивающае, застойное. Там нет ничего интересного: лягушки квакают, зелень, трясина, можно пропасть. Если из хантыйской культуры смотреть, то, наоборот, это благодатная территория: там ягоды, живые витамины, болото нас кормит. Не сказать, что оно гнилое — тут совершенно другой образ.

Если вдаваться в экологию, то болота незаменимы в экологической цепочке, они питают, там много живности, насекомых. Перед глазами стоят красный, тёмно-зелёный цвета. Я туда прихожу, и оно меня наполняет. В радостные периоды мне там хорошо — и когда тяжело, я снова туда иду, чтобы наполняться. Я вижу, что молодое поколение более осознанно относится к жизни, к природным ресурсам в том числе. Болота для молодых — важная часть экосистемы, вдохновение и витамины. Мои дети, так же как я, очень любят ягоды.