«Это твоя ойкумена, и ты вырос как её часть»

Одной из тем книги стали болота, а точнее то, как топи диктуют образ жизни, культурные особенности и мышление местных жителей. Соавтор «Провоцирующих ландшафтов» — этнограф Илья Абрамов — живёт на Урале и уже больше десяти лет ездит в экспедиции по посёлкам в бассейне реки Северна Сосьва, чтобы исследовать, как заболоченные территории влияют на коренных жителей этих мест — манси. Но речь пойдёт не только про них.

Почему мы с вами, скорее всего, неверно представляем болота Западной Сибири, из-за чего местные даже не подумают «а не переехать ли мне в Сицилию?», в какие лесные избушки лучше не заходить и как болота переживут людей — Илья рассказал нам в интервью.

Первыми, с кем я познакомился, были лозьвинские манси. Это уральские манси, которые живут в горах или в предгорьях Урала. Строго говоря, большая часть манси живёт на заболоченной Западно-Сибирской равнине, поэтому сказав «а», надо было сказать и «б».

Свердловская область — это территория, где раньше жили вогулы [устаревшее название (экзоним) народа манси — примечание «Чернозёма»]. Русские их вытеснили, когда началось развитие «горнозаводской цивилизации», словами Алексея Иванова. Все эти народы, которые жили на Урале, подвинулись: башкиры сдвинулись на юг, а вогулы, которых мы называем манси, сдвинулись на север и оказались в бассейне Северной Сосьвы, где заболоченная тайга. Там они, в свою очередь, подвинули хантов, остяков [устаревшее название (экзоним) коренных народов Западной Сибири — примечание «Чернозёма»], которые ушли ещё дальше на север и на восток. Это постоянный процесс движения и замещения народов друг другом. Поэтому, когда я начал с Урала, познакомившись с маленькой угорской группой [манси], захотелось узнать, а как же живут остальные.

Если мы посмотрим спутниковые снимки Западной Сибири, то в глаза резко бросится обилие этих болотных ландшафтов. Причём, это не те топкие болота, к которым привыкли жители Европейской равнины, куда вступил, провалился и пытаешься выбраться. Болота Западной Сибири на 90% верховые. Это значит, что по ним можно довольно спокойно передвигаться — без опасений в них утонуть.

На снимках мы также обнаружим, что вдоль всех рек тянутся достаточно сухие участки, шириной 100-200 метров — так называемые прибрежные террасы. Когда притоки впадают в реки, они разгружают болота и в местах впадения получаются дренированные берега. Из-за перепада высот склонность к заболачиванию становится меньше.

Берега рек относительно сухие, именно там сконцентрированы все крупные животные промыслы: лось, медведь, боровая птица. С точки зрения геологии и экологии, болотные ландшафты сродни пустыням: они обделены минеральными веществами, и поэтому там карликовые формы растений. В то же время на этих болотах растёт что-то съедобное, например, ягоды: морошка, клюква на буграх, брусника. Сосна не вырастает до обычных размеров, а остаётся с наш рост, просто потому что ей недостаёт питательных веществ. На болотах мало крупных зверей, мало птиц, но реки Западной Сибири при этом крупные, в них много рыбы.

Можно проехать всю Северную Сосьву, как большинство путешественников, и даже не понять, что этот ландшафт — болотный. Когда ты находишься на реке, складывается очень обманчивое впечатление: ты окружён высокими лесами, которые окаймляют берега всех рек, а за ними многокилометровые болота, которые ты не видишь вообще.

Зимой, когда эти болота скованы морозом, они становятся кратчайшим путём сообщения. Использование болот и вообще какое-либо взаимодействие с ними — это зимняя практика, дорожная история. Все лесные посёлки соединены кратчайшим путём через болота. Когда зимой ты эти болота во всей заиндевелой красе наблюдаешь, едешь на оленях, на снегоходе, у тебя наконец-то складывается ощущение, что это реально болотный ландшафт.

Чтобы в таком ландшафте жить и не нуждаться в элементарных вещах, еде и крове, ты должен селиться по хуторскому принципу. Ландшафт несёт в себе ограничения: ты не можешь заниматься земледелием, каким-то преобразованием природы, которая бы за счёт этого давала тебе больше ресурсов. Ты должен вести образ жизни рыбака и охотника, а это значит, что у тебя вокруг должны быть достаточно обширные угодья, где бы ты являлся хозяином. Получается, что одна-две-три семьи образуют поселение, охотничье-рыболовное пространство, на удалении 30-40 километров от них живёт другая семья и так далее.

Это называется «попрыск». Такой термин обозначает, сколько ездовой олень может проехать без кормёжки — как раз эти 30-40 километров. Вот эти маленькие посёлочки — что у хантов, что у манси — как бусины рассредоточены по рекам через 30-40 километров. Больших посёлков у хантов и манси просто не было, потому что это очень накладно с точки зрения организации ресурсной базы.

Во всём Берёзовском районе [территория, где находится бассейн реки Северная Сосьва и болота — прим. «Чернозёма»] проживают порядка 70-80% манси. Я знаю только две семьи, которые живут вот именно таким историческим образом. Одна — довольно известная семья манси Самбиндаловых. Они живут на озере Турват, за [посёлком] Няксимволь. Вторая семья — в районе заповедника «Малая Сосьва». А все остальные живут в посёлках, которые были или созданы, или укрупнены советской властью в 1930-е — 1950-е годы. Процесс постоянного переселения из малых деревень продолжался десятилетиями и завершился только к 70-80-м. По итогу получилось, что манси, согнанные со своих родовых селений, оказались в меньшинстве в этих больших посёлках. Это довольно печальная история, потому что начинаются всякие неприятные социальные явления. Когда манси живут вместе с зырянами [устаревшее название (экзоним) народа коми — примечание «Чернозёма»] и русскими, проблемы общежития встают в полный рост.

Строго говоря, сама охота мало меняется — меняются средства, которыми ты ловишь. Современное огнестрельное оружие увеличивает дальность стрельбы, а капканы могут быть более эффективны, чем деревянные ловушки. Много ли ты сделаешь деревянных ловушек? А капканов [в советское время] выдавали десятками и сотнями. Вся промысловая культура была поставлена на индустриальную ногу: охотников в изобилии снабжали патронами, оружием, на угодья завозили вездеходами и вертолётами.

То, что они уехали со своих малых мест, в советское время компенсировалось тем, что к охоте относились очень серьёзно. Если раньше охотники ездили на оленях и их радиус действий был ограничен, то теперь на лодке с мотором или на снегоходе они могли довольно далеко уехать, если нет проблем с бензином. Бензин в Советском Союзе ничего не стоил, поэтому уехать охотиться за 100-150 километров, иногда даже за 200-300, для таёжных охотников было в то время нормой. Соболь стоил очень дорого, и он окупал все эти транспортные и промысловые издержки.

Для современной индустриальной цивилизации болота — это объективная проблема, которая приезжим населением чаще всего воспринимается сугубо утилитарно: как проблема для строительства, проблема для проезда и всего, что из этого вытекает. Во всём Берёзовском районе отсутствуют дороги, потому что строить на болотах круглогодичные дороги очень дорого. Для этого потребовалось бы вынуть всё болото и засыпать его твёрдым грунтом, что превратило бы стройку в астрономически дорогое мероприятие.

А все эти посёлки требуют большого подвоза грузов и регулярного сообщения, то есть встаёт задача преодоления болот. Как это сделать? На первых порах активно развивается речной и авиационный транспорт, который компенсирует доставку не очень габаритных грузов. Если же будет открыто какое-то месторождение, то такими видами транспорта не обойтись — будет нужна твёрдая дорога. Нефтяники начнут тянуть эту инфраструктуру. Собственно, именно месторождениям нефти и газа мы обязаны развитием всей дорожной сети в ХМАО. Не было бы этих открытий — не было бы и этих дорог.

Там, где широко развиты болота, формируется островная инфраструктура. Это значит, что посёлки скорее всего не связаны между собой линиями электроснабжения, так как это тоже слишком дорого. Годовой запас бензина или угля необходимо завезти во время речной навигации или по зимнику, чтобы локальная котельная отапливала все муниципальные учреждения. Такой процесс тянет за собой воз проблем, и эти болота — головная боль, с точки зрения чиновника.

Теперь посмотрим на всё это с точки зрения рыбака-охотника. Для него это родная стихия, это то, что он любит, в чём он вырос. Для него это любимые берёзки за окном, родной пейзаж. Многие ханты и манси пробовали жить на большой земле, и в разговорах с ними я часто слышал, что они не могут привыкнуть ни к климату, ни к другому ландшафту, деревьям, небу. Я уже не говорю про то, что под ногами находится твёрдая земля. Болота — это часть идентичности: пособирать осенью клюкву, поохотиться на дичь.

Мне кажется, эта тоска по малой родине гораздо сильнее выражена как раз в тех, кого мы называем коренными малочисленными народами Севера. Их культура заложена в том, что «это твоя ойкумена, и ты вырос как её часть». Там не стоит вопрос: «А не переехать ли мне на Сицилию, потому что там лучше?». Они не смотрят на мир с точки зрения человека, который ищет себе более комфортное и дешёвое место для жизни. Нет лучше того места, где они родились.

У меня была мысль: раз я занялся культурой угров и культурой манси, захотел понять, как они взаимодействуют с ландшафтом, какая у них промысловая практика, то логично проехать на Северную Сосьву. Река — это дорога, значит, мне следовало ехать этой дорогой и так или иначе посетить все посёлки, которые попадутся по пути. Обычно, когда ты планируешь поездку, у тебя есть один-два контакта, с которых ты начинаешь, а потом — метод снежного кома. Рассказываешь, куда ты собираешься, а тебе отвечают, с кем там можно поговорить. Ты приезжаешь и просто спрашиваешь людей, где живёт тот или иной человек.

Добавлю, что, когда я начинал ездить по Северной Сосьве в 2014 году, там не просто не было интернета — там не было мобильной связи в большинстве посёлков. Я застал времена, когда надо было пользоваться таксофоном. Это такая красная будка, которая стояла посреди посёлка. По району можно было звонить бесплатно. На самом деле, в 2014-2015 годах, когда во всех городах во всю уже была мобильная связь, было довольно диковинно подходить к такому таксофону. Он почти везде работал.

Я бы не преувеличивал значение этих знаний конкретно у манси и хантов. Учитывая, что ханты и манси живут в многонациональных посёлках, подобные знания активно циркулируют во всём сообществе промысловиков. На самом деле, это одни и те же приёмы рыболовства и охоты на всех.

Тут гораздо важнее индивидуальный опыт и кто был твоим учителем. Допустим, в европейской части России главный промысловый зверь тайги — лось. Если мы посмотрим на практики охоты на лося в европейской России, то это облавная охота: лося загоняют в определённый участок леса, его обкладывают флажками с собаками, и потом цепь загонщиков выталкивает лося на стрелков. Это сложно организованная охота с большим количеством участников — я не могу представить себе такую охоту в Берёзовском районе. Ландшафт и само количество людей диктует совершенно другую тактику. Там на лося охотятся индивидуально. Охотник его выслеживает, скрадывает, и это предъявляет большие требования с точки зрения его навыков.

Лось — очень чуткий зверь. Чтобы подойти к нему в тайге на 30 метров — на среднее расстояние выстрела из гладкоствольного оружья, — ты должен быть абсолютно бесшумным и абсолютно невидимым. Ты должен подойти сподветра, чтобы тебя ещё и по запаху не учуяли. Это умеют немногие, этому надо учиться. Такая школа жизни идёт оттуда, где ты вырос — ни в каком техникуме этому не научат.

Второй пример — про отношение к ландшафту. Между манси и хантами — и между всеми остальными, например, русскими старожилами, коми-зырянами, ненцами, есть разница в религиозных представлениях. Всё-таки для угров медведь — первопредок. И космология с Нуми-Торумом во главе и сонмом богов, несмотря на всё влияние образования и универсальной культуры, которую прививают в интернатах и школах, остаётся на базовом уровне сознания. Если человек оказывается в своей стихии, в тайге, то он начинает мыслить именно этими божественными категориями, этой космологией.

Очень любопытный феномен связан с таёжными избушками. Я не раз сталкивался с ситуацией, когда манси говорили мне: «Я в этой избушке ночевать не буду, это избушка пугается». Вот именно с «ся» на конце. Это означает, что в ней либо живёт какой-то плохой дух, либо он её посещает по ночам. И именно из опасений, что он придёт ночью, не даст спать, устроит переполох, манси отказываются ночевать в таких дорожных избушках. Коми на это возражают: «Да чихать я хотел на этих всех их демонов или чертей. Меня они абсолютно не волнуют. Я ночевал в этой избушке много раз, и никто ко мне не приставал».

Даже в посёлках эта разница ощущается на уровне отношения к домам. Манси старые дома не разбирают. Брёвна можно частично переложить в новый дом, но, по понятиям манси, этого делать нельзя: старый дом сохраняется и стоит прямо на огороде, но в нём не ночуют, дети там не играют. Он полностью исключён из мира живых — он мир теней, там могут происходить всякие непонятные и нехорошие вещи. Я однажды спрашиваю: «Что случится, если именно я переночую?». Мне тогда манси сказал: «Ты можешь попробовать, мой отец был шаманом, он теперь хранитель традиции, и мне это частично передалось. Я со всеми демонами периодически борюсь по ночам». Мне сложно воспринимать такую подачу, но предложение переночевать в его отцовской избушке я отклонил.

В контексте всей Северо-Западной Сибири, особенно в ХМАО, с болотами ничего не случится. Мы живём в фазу довольно влажного климата, когда все условия среды благоприятствуют накоплению болотной массы. Болота росли последние 10 000 лет, со времён последнего оледенения — и будут расти дальше, пока не изменится климат. Мы, с точки зрения нашей рукотворной деятельности, лишь малая кроха на фоне этих гигантских ландшафтов. Даже при условии того, что делает нефтяная промышленность.

Если мы посмотрим конкретно на Берёзовский район, где живут манси, то я бы его назвал этнорезерватом. Там не нашли больших запасов нефтегаза, там провалился проект железной дороги вдоль восточного склона Урала, который назывался «Урал Промышленный — Урал Полярный». Если бы эта дорога состоялась от Ивделя до Салехарда, то началась бы разработка полезных ископаемых, увеличилось бы число людей, которые не выросли в тех местах, и манси были бы размыты окончательно, как они размыты в каких-нибудь Ханты-Мансийске и Тюмени. Но сейчас этнокультурная среда сохраняется. В городах угорская культура не воспроизводится, поэтому ядро культуры — это сельские сообщества.

Что касается локального значения. Если мы спускаемся на уровень поселений, там болото всё больше воспринимается как неудобица, как тип ландшафта, который мешает вести хозяйство, разбить участок, мешает просто куда-то переселиться. У подобных береговых посёлков очень маленький резерв для расселения и расширения — они замкнуты, буквально прижаты болотами к берегам реки.

Скорее всего западносибирские болота переживут людей в принципе. Я не вижу большого повода для беспокойства, например, что в контексте ООН надо беречь болота. Мер для их сбережения принимается достаточно, сеть особо охраняемых природных территорий в ХМАО неплохо развитая, и какие-то эталонные ландшафты хорошо сохраняются. И это не говоря про Берёзовский район — там и усилий особо не надо прилагать, он сам как заповедник.