«Самое ужасное в постижении языка своего народа — боязнь допустить ошибку»

Один из научных интересов учёного — то, как городская инфраструктура Тюменской области и местные жители адаптируются к болотистому ландшафту, что эти условия значат для городских индустрий и какое значение имеют для горожан.

Почему топи требуют от застройщиков творческого подхода, какие страхи у местных вызывает вмешательство в недра региона и что о территории может рассказать фольклор заболотных татар — в интервью Фёдора «Чернозёму».

Ижорским и водским фольклором, а также фольклором ингерманландских финнов я занимаюсь с 1997 года. Ещё будучи петербургскими студентами, мы с друзьями пришли в фольклорный коллектив, где стали изучать тексты, выступать с песнями. И так погружались сразу в три языка: водский, ижорский и ингерманландский диалект финского. Это было необходимо для того, чтобы понимать, о чём поём.

В 1990-е началось возрождение ижорского языка, и самым простым инструментом для знакомства с ним были фольклорные тексты — эпические песни. В XX веке было записано огромное их количество. В ижорском фольклоре в целом наблюдается деление на жанры. Есть древние руны, которые рассказывают о создании мира. Есть свадебные песни и песни, исполняемые во время других праздников. Есть песни сезонные. Есть шуточные. Есть мужские песни. Есть женские. Особенно пронзителен, на мой взгляд, плач на могиле матери.

Есть и необычные примеры. Среди них — песня независимой женщины, феминистки в каком-то смысле. Она совпадает с сегодняшним дискурсом. Уже в древней ижорской песне заложена философия о том, что женщина такая, какая она есть, и её должны любить без осуждения. А кто станет порицать, тот примет негатив на себя. В песне упоминаются фольклорные образы, которые изображают, что именно произойдёт с тем, кто осмелится на критику. Исполнительница пропевает, где рискуют оказаться недоброжелатели. Напомню: это не авторская песня XX века, а ижорский фольклор!

У ижорского фольклора есть и траектория развития. Это не застывшая конструкция, не монумент. В рамках традиции и на уровне ощущений у нас есть возможность проживать сюжеты по-разному. Однажды молодые девушки делали запись исполнения и пропевали тексты 80-летней женщине. Она их остановила: «Прекратите, вы поёте, как я сейчас, в глубокой старости. А когда я была такой молодой, как вы, я так не пела. У меня был звонкий, красивый голос. Поэтому и вы должны петь звонко».

Пожалуй, самый яркий пример — Екатерина Александрова (1902-1986). Она была жительницей деревни Валяницы, одной из самых ярких представительниц песенной традиции и значимых фигур для культуры ижор. К ней, обладательнице феноменальной памяти, начиная с шестидесятых годов приезжали исследователи ижорского фольклора из Карелии, Эстонии. Сегодня записи её песен хранятся в Ленинградском областном фонограмм-архиве.

Считается, что у ижор было записано более ста тысяч песен. Цифра так велика, потому что исполнители и исполнительницы наигрышей могли пропевать различные варианты, с изменениями. Когда мы их слушаем, иногда я ловлю себя на мысли: «Мотив же не отсюда». И сама исполнительница — это есть на записи — поёт, поёт, а потом вдруг останавливается и произносит: «Ой, что-то я не то пою!». И начинает на тот же мотив петь другой текст, с другим сюжетом.

Или наоборот. Исполнительница может петь тот же текст, но по-другому. Время прошло, настроение поменялось, и ту же историю хочется иначе рассказать. Например, в свадебной песне Marojani в каких-то местах она поёт ровно, в одной тональности, а в каких-то берёт верх. Точно так же происходит в Iso tammi — руне о Большом Дубе.

Когда мы с коллективами готовимся выступать, то предварительно договариваемся, в каком настроении будем исполнять песни. Речь идёт именно об исполнении. Конечно, когда мы были студентами, мы их заучили. Но сейчас, по прошествии лет, поём уже от души.

Со смыслом — точно так же. Помню, как-то раз я был на конференции и решил спеть, потому что мой коллега из Бразилии, представитель одного из коренных народов Бразилии, закончил свой доклад песней. Я тогда подумал: интересно, я ведь тоже так могу. И спел. Правда, погрузился и начал петь не те строки. В моей песне вдруг появилась лошадь, которой в изначальном тексте отродясь не было, и яблоки какие-то возникли, которых там тоже не было. Но мне почему-то показалось, что лошадь и яблоки там должны быть.

Текстов ижорского фольклора много. Есть большое число ещё не расшифрованных фонограмм. В 2021 году в рамках программы поддержки этнокультурной самобытности коренных малочисленных народов Ленинградской области была издана книга Soikkolan maan lauluja («Напевы Сойкинского края»). Она состоит из расшифровок записей, которые фольклорные экспедиции сделали в 1970-1980-е годы на Сойкинском полуострове. Тексты приведены как на ижорском, так и на русском.

Хотелось сделать профессиональное издание, поэтому над ним мы трудились целой командой. Ирина Демидова, кандидат искусствоведения и руководительница фолк группы Talomerkit общества ингерманландских финнов Inkerin Liitto, сделала нотированные расшифровки фонограмм-архивов. Никита Дьячков, сотрудник Ижорского музея, работал над переводом ижорских текстов. Художница Кристина Рыбина оформила книгу линогравюрами. Для этого она изучала этнографические материалы: смотрела уже опубликованные фотографии этнографического музея, прорабатывала всё, вплоть до деталей на орнаментах, вышивках и костюмах, чтобы это было достоверно.

Но и в этой книге, наверное, меньше одного процента от того объёма ижорского фольклора, который был записан в Сойкинском крае.

Теме ижорской письменности исследователи — одна из них Татьяна Агранат — посвящают целые работы. В начале 1930-х был взят курс на поддержку «языковых меньшинств». Он проявился в том, что в промежуток до 1938 года (я включаю сюда и 1937-й, потому что некоторые учебники были изданы в ту пору), то есть за короткий отрезок, всего несколько специалистов провели колоссальную работу над созданием ижорского литературного языка. Это были лингвисты Вейно Юнус и Н.А. Ильин, к которым подключились ленинградские специалисты. Вместе они разрабатывали комплекс книг для чтения, методических материалов и непосредственно учебников по предметам (арифметика, природоведение) для ижорских школ. Использовался латинский алфавит, подходящий для того, чтобы передать различные звуки нашего языка.

Все учебники были написаны на основе сойкинского диалекта. И дети, использовавшие нижнелужский диалект, испытывали сложности при обучении. Они не понимали сойкинского диалекта: отличались произношение и обозначение вещей. Но постепенно создавался единый язык. При этом, до сих пор существуют оба диалекта.

В 1937-м на ижорском языке выпустили последние книги: учебники с упражнениями и литературными текстами, авторскими рассказами. Довольно много, более 20 изданий. Постом школы были полностью переведены на русский язык. Ижорские литература и язык перестали развиваться.

В результате произошло следующее. Если в русском языке есть неологизмы или заимствованные слова, которые если и вызывали удивление 20 лет назад, то сейчас мы к ним уже привыкли и используем, то с ижорским так не получилось — он был лишён развития.

Когда в 1990-е мы начали возвращаться как к изучению фольклорных текстов, так и к передаче языка молодому поколению, то задались вопросом: «В какую лексику мы будем погружать детей?». Лексика 1930-х, 1940-х, 1950-х годов была адекватна тому времени. Но сейчас появляются новые операции, действия, технологии, события — и терминов уже не хватает. Поэтому мы обращаемся к единомышленникам, лингвистам, с просьбой: «Давайте садиться и делать словарь неологизмов». Так сделали, например, с языком мари или коми.

Однажды я был на конференции, где представители марийцев, у которых теперь есть словарь неологизмов, рассказывали, что, когда появляется новое слово, они объявляют о нём в общественном транспорте или устраивают на радио голосование. Люди могут позвонить и сказать, как, на их взгляд, должно звучать название того или иного объекта или предмета на марийском языке. Это интересный творческий процесс. Взять, например, такие слова и словосочетания, как «аэропорт», «самолёт», «скоростной поезд», «станция техобслуживания». Как произнести их по-ижорски? Как будет «супермаркет»? Можно назвать и «суперлавкой», но получится «супермагазин». Или как сказать «ресторан?». Ведь понятно, что на Сойкинском полуострове ижоры в ресторан не ходили…

Один из интересных проектов последних лет, связанный с ижорским, — это участие во всероссийской акции «Тотальный диктант». Благодаря Ксении Николаевне Решетовой — учительнице Вистинской школы, которая по программе поддержки от ЛГУ имени Пушкина преподавала группе школьников ижорский язык — наш народ тоже подключился к акции, и вот уже два года мы её проводим. Это очень интересно. Сперва получаем текст для диктанта, переведённый на ижорский язык. Нам помогают культуролог Сергей Карпов и Мехмет Муслимов — эксперт высшего уровня, удивительный человек, знаток ижорского и водского языков.

Постепенно растёт охват. Если первый диктант в 2024 году у нас прошёл с участием только местных жителей, то на второй диктант в 2025 году приехали люди из соседнего поселения, из Петербурга, из Кингисеппа. То есть интерес к использованию языка в таком формате есть.

Нельзя не упомянуть и то, что в 2025 году был издан первый поэтический сборник на ижорском языке с переводом на русский Suvattu keeleel («На любимом языке»). Здесь представлено в том числе творчество Жанны Степановой из Вистино, которая в 2025 году ушла из жизни. Этот сборник был подарен нам как раз ко дню её памяти. Жанна Фёдоровна хотела, чтобы ижорский язык звучал, продолжался. Другие авторы сборника — Максим Кузнецов, Лев Бабурин — продолжают своё творчество уже без неё.

В поэтическом сборнике Suvattu keeleel, кстати, есть переводы песен на ижорский, а это ещё один метод распространения языка. Берёшь какую-то популярную песню — допустим, романс «Очи чёрные» — и делаешь хороший перевод. Не подстрочный, а чтобы образы сходились. Или, например, переводишь мультфильм. И детскую литературу.

Лично мне — а у меня в Вистино три детских творческих коллектива — хочется, чтобы в театральной мастерской было больше ижорских реплик. Так получится слова вводить в обиход. Например, в театральной мастерской мы начинаем занятия с зарядки и здороваемся по-ижорски.

В чём-то ижорский язык даже дисциплинирует. Представьте: танцевальный коллектив, детям от шести до девяти лет, репетиция. Когда я начинаю говорить им по-ижорски, они воспринимают это как сигнал к дисциплине: сейчас будем серьёзно заниматься традиционной хореографией! Я стараюсь использовать язык для обозначения тех или иных команд, названий движений и если нужно что-то сказать срочно, привлечь внимание, попросить о тишине. Помню, когда моей дочке было два года, я говорил ей по-русски: иди сюда, туда не лезь. Она не реагировала. Но когда я попросил её по-ижорски, она понимала, что это последнее предупреждение.

Некоторые говорят: «По всероссийской переписи, только 70 человек владеют ижорским языком». Но мне хочется ответить на это, что, во-первых, не все прошли всероссийскую перепись. Во-вторых, не все из прошедших указали только один ижорский язык в качестве того, которым владеют. В-третьих, может быть, кто-то вообще не захотел ничего указывать. С коллегами, которые занимаются языками, мы решили, что принимаем эти показатели как базовые. То есть 70 человек гарантированно считают ижорский своим родным языком, готовы жить в этом языке и будут радоваться его возрождению. А остальные, например, 500 человек, которые не прошли перепись, проявляют свою культуру, привязанность к ней и родным местам — в чём-то другом. Для этого не нужно идти на сайт и ставить галочки.

И вообще, почему мы говорим о том, что надо развивать язык или не надо, в зависимости от количества человек, представителей того или иного народа? А если по переписи зарегистрировалось всего четыре человека, как у кереков? Есть же многие народы, число представителей которых составляет 300-400 человек. Почему шансы на использование языка и его возможности у народа, который насчитывает несколько сотен человек, должны быть хуже, чем языковые условия стотысячного или миллионного народа?

Приятно и здорово, даже не в совершенстве зная свой язык, немного разговаривать на нём. Вот сидишь у себя перед домом, идёт из соседней деревни знакомый, он с тобой здоровается на ижорском, ты с ним здороваешься, он тебя спрашивает: «Как дела?». И ты говоришь: «Устал, сижу пью кофе, а у тебя как дела?». Он тебе отвечает: «Иду делать работу в соседнюю деревню». И он уходит в хорошем настроении, и ты сидишь в хорошем настроении.

Или проезжает на велосипеде женщина из твоей деревни в другую соседнюю деревню. Завязывается диалог. Она говорит быстро, у неё большой опыт владения ижорским языком. Она другого возраста, из другого поколения, родители общались с ней на ижорском языке, в семье она до сих пор общается на нём. А ты отвечаешь медленно. Но она тебя терпеливо ждёт, проявляет уважительность: «Говори, говори, говори! Я тебя слушаю».

И я понимаю, что навык говорения на ижорском языке у меня за последние годы вырос. Самое ужасное в деле постижения языка своего народа — боязнь допустить ошибку. На этот счёт есть книга «ABČ. Шаг навстречу» Натальи Антоновой, которая работает в Доме карельского языка в Карелии. Книга прежде всего для родителей, которые боятся или стесняются разговаривать с детьми на своём языке. Я прочитал, и мне она очень помогла — мы с младшей дочкой начали говорить на ижорском языке. Но здесь возвращаемся к проблеме отсутствия терминов. Когда дочка стала меня спрашивать, как будет «строительный кран» по-ижорски, я попал впросак. Чтобы решить эту проблему, нужно работать вместе со специалистами и придумывать образец, эталон слов.

Сейчас есть желание писать и на русском языке — чтобы произведения прочитало большее количество людей, и на ижорском — чтобы сделать вклад в развитие языка.

Не все авторы упомянутого поэтического сборника Suvattu keeleel («На любимом языке») — ижоры. Кто-то из них пишет свои тексты, кто-то переводит. Важен не сюжет, не серьёзность темы, не высокий слог, а теплота и душевность. Мне кажется, что ижорский язык даёт автору возможность выразить свою мысль на уровне тонких материй.

Вот, например, ижорская «Руна о сойкинских рыбаках» Жанны Степановой. Стихотворение простое, и, возможно, кто-то скажет: «Что тут такого, где же высокий слог? Ну бушующее море, ну свинцовый туман…». Но нам этого и не нужно, потому что мы читаем и всё представляем. Как только видим первую строчку — «Наша деревня стоит у моря», — то у нас в голове тут же всплывает образ. Это не тропическое море, не Индийский океан, а наше море. Уже пахнет морем, мы слышим его шум, видим чаек, летающих над ним. Ижорский язык даёт возможность этим образам возникнуть у нас в голове.

Есть такой писатель Владимир Андреев. Он ижор, но пишет на русском языке. Так вот в текстах Владимира Андреева много любви к родным местам. Это вообще одна из главных тем ижорских авторов, да и ижор вообще. Когда мы просто начинаем друг с другом разговаривать о родной земле, витает очень много любви. Мы любим эти камни, море, деревья, луг, поле. Всё переплетается с историями из детства. Когда говоришь: «А помните, в августе, вечером…», и все тут же подхватывают: «Да, да, да!» — и продолжают рассказ на тех же эмоциях, теми же словами, что есть у тебя на сердце.

У нас была местная газета «Сойкинский край». Мы выпускали её с 2011 по 2018 годы. Печатали сначала в Кингисеппе, потом в Петербурге. В какой-то момент я подхватил редактуру. Большая часть материалов была на русском языке, но всегда имелись и публикации на ижорском тоже. И все заголовки дублировались на ижорский.

Были разные рубрики: поэзия местных авторов, рассказы о родной деревне, кроссворды на ижорском языке, небольшие новости — что-то вроде бегущей строки или «коротко о главном». Была рубрика «Люди нашей земли» — об интересных личностях. Интервью, международные новости. Рассказывали, как ижорская культура представлена в регионах России, в других странах, на каких конференциях затрагивались связанные с ней темы.

Газета выходила маленьким тиражом — 400 экземпляров, но была востребована, номера расходились. Мы даже отправляли её в Карелию, а многие люди до сих пор хранят подшивки. Выпускали мы раз в несколько месяцев. Потом взяли паузу.

Пока что мы — ижоры, — в отличие от вепсов или карелов, не можем похвастаться современными книгами, литературными произведениями на ижорском языке. В настоящий момент это сборники.

Но после того, как мы с коллегами из РГПУ имени Герцена решили вопрос подготовки педагогов ижорского языка [представители ижорской общины «Шойкула» и сотрудники университета с 1 сентября 2025 года запустили программу подготовки специалистов по ижорскому языку — прим. «Чернозёма»], а там всё-таки прививают и литературные компетенции, что-то изменится. Будут подготовлены не только учителя, которые нам очень нужны, но и авторы-писатели. И, может быть, школьники, глядя на молодого педагога, тоже начнут сочинять на ижорском.

Несколько лет назад мы вместе с членами ижорской общины начали собирать альманах поэзии и прозы ижорских авторов. Туда вошли бы и стихи Жанны Степановой, которая оставила богатое наследие. Большинство авторов пишет на русском. Но хочется ещё и на ижорском. Я сам пишу на ижорском языке, у меня есть несколько стихотворений, очерки и рассказы. Написал сценарий для спектакля — пьесу о легендах Сойкинского края; истории, рассказанные бабушками. И диалоги у главных героев частично идут на ижорском языке. Мы уже начали репетиции в театральной мастерской.

Ещё один интересный образец ижорской литературы — это книга, которую в 2020 году выпустил Дмитрий Ткачёв. Он художник и керамист-гончар — человек, который занимается возрождением традиционного ижорского гончарного ремесла. Однажды он приехал на Сойкинский полуостров, проникся и стал заниматься здесь керамикой. В деревне Кошкино у них с супругой своя мастерская. И он написал — на русском — быль «Путь к волшебству». Текст рассказывает, как деревенский ижорский мальчик познакомился с изготовлением традиционной посуды. Иллюстрации оформил сам автор, а Никита Дьячков, сотрудник Ижорского музея, перевёл книгу на ижорский язык. Поэтому можно читать эту историю как на русском, так и на ижорском — и наслаждаться иллюстрациями.

Из последних новинок — издательство «Инкери» уже в 2026 году выпустило сборник «И у смеющегося сердце скорбит. Фольклор Ингерманландии». Его основу составляют пословицы, поговорки и загадки, записанные у жителей деревень Ленинградской области и Карелии в 1960-е годы. Тексты приводятся на ижорском языке и на ингерманландском диалекте финского языка — с переводом на русский.